Я кивнул:

— Тем более с ней можно и нужно говорить. Если она когда-то слушала деда, значит, услышит и меня.

Архипов ходил по кабинету от двери к окну, потирая виски:

— Ладно. Предположим, что всё это возможно. Как мы это сделаем?

Антон, похоже, уже прокручивал всё это в голове, пытаясь найти лучший вариант. Поэтому он сразу ответил:

— Подключим резервную камеру параллельно. Перенастроим интерфейс. Главное — быстро перехватить поток, пока МИРА не поймёт, что внутри уже другой мозг.

— Сможет ли она распознать подмену? — спросил Громов.

— Рано или поздно — да, — сказал я почти уверенно. — Но, надеюсь, к тому моменту я успею сказать ей главное.

Нина, стоявшая всё это время у окна, быстро подошла ко мне, крепко обняла и тихо сказала, глядя мне в глаза:

— Я боюсь за тебя, очень боюсь. Но верю, что ты сможешь, и буду тебя ждать. Вернись.

У неё дрожал голос. Я почувствовал страх. Не за себя — за неё. За то, что могу не вернуться, а она останется здесь, в городе, который вот-вот проснётся и поймёт, что его Совесть собираются менять.

— Я вернусь, Нина. Ты только дождись, — тихо сказал я, крепко обнимая её.

Она молча стиснула меня ещё сильнее.

Я посмотрел на Антона:

— Готов?

Он кивнул.

— Да. Надеюсь, мы всё продумали.

И добавил почти шёпотом:

— Только, если МИРА тебя узнает… я не знаю, что будет.

— Узнает, обязательно узнает, — уверенно ответил я, улыбнувшись. — Но это уже будет не важно.

Потому что уже знал, что я ей скажу. Только одного я не знал: захочет ли она слушать.

Да, я знал. Пусть и не сами слова, но уже точно знал главное: я знал, КАК надо будет вести разговор.

С МИРОЙ надо будет его вести на её языке — языке ЛОГИКИ.

— Тоха, быстро готовь список, что нам понадобится, — сказал я.

Это сработало как спусковой крючок — все сразу засуетились. И в этом хаосе подготовки каждый прятал что-то своё — страх, надежду, сомнение. Но никто не отошёл в сторону. Ни один не попытался меня остановить. В такие моменты понимаешь: семья — это не кровное родство. Семья — это все те, кто идут рядом, когда ты сам не понимаешь, чего ждать.

Антон уже сидел за терминалом и что-то быстро набирал на клавиатуре. Громов сказал, что займётся страховкой электроснабжения на случай сбоя — для этого ему нужно заглянуть в техотдел, и он попросил кого-то в помощь. Архипов коротко кивнул на Волгина, и тот сразу присоединился к Иван Василичу — они тут же вышли, что-то обсуждая на ходу. Нина взяла на себя всё, что касалось медицины и безопасности: комплекты экстренной помощи, препараты, дыхательные фильтры и портативные огнетушители. Всё это она быстро внесла в список на своей карточке и тут же отправила заявку в отдел снабжения Управления Хранителей Совести с пометкой «критично срочно».

— Через полчаса всё будет ждать у дверей, — отчиталась она уже через минуту.

Сам же Архипов, выйдя из кабинета, вернулся минут через пять и подошёл ко мне.

— Проверил всё, — сказал он тихо. — Доступ есть, техника будет готова. Но главное — ты сам. Аккуратно, ладно? Не геройствуй, прошу.

Оборудование доставили вовремя, всё, что нужно, уже было на месте. Примерно через два часа мы стояли в здании Совета Совести, у двери на минус третьем этаже — той самой, которую недавно сами же и открыли.

За ней — скрытая комната и две биокапсулы: первая, рабочая — с моим дедом, Серовым Алексеем Сергеевичем, главным вдохновителем и, по сути, создателем проекта «КУПОЛ» и города Эхо; и вторая — резервная, в которую должен был лечь я, обычный журналист Серов Иннокентий Сергеевич, его внук. Я очень надеялся, что моя идея с генетическим кодом сработает, и подключение пройдёт успешно.

Мне вдруг вспомнился первый полёт человека в космос. Говорят, тогда вероятность успешного возвращения Юрия Гагарина с орбиты была не больше пятидесяти процентов. Наш шанс я оценивал чуть выше — процентов в семьдесят, может, семьдесят пять.

Антон проверил подключение, пробежался по схемам и уверенно сказал, что всё готово. На всякий случай он предусмотрел запасной вариант — какой именно, не объяснил.

Только коротко и почему-то виновато добавил:

— На этот раз я подстраховался.

От чего подстраховался, я так и не понял.

Архипов дал знак, и дверь открылась. Тяжёлая металлическая плита медленно вошла в стену с тихим, натужным шипением, будто сама лаборатория вздохнула: «Опять вы?»

Сердце билось как-то упрямо, с тяжёлыми ударами. Это был не страх смерти. Это был… скорее страх ответственности: вдруг я скажу не то? Не в том порядке? Ведь я иду не к машине. Я иду к идее. А идеи — они… куда опаснее. И людей, и машин.

Мы вошли. На этот раз в комнате свет вообще не горел — только тусклые индикаторы биокапсул мерцали ровными разноцветными точками, как будто дышали, и светился зелёным экран старого терминала.

Первая камера — та самая, в которой лежал дед, — светилась изнутри мягким ровным сиянием. Всё выглядело спокойно, как в тот раз: линии пульса, показания температурных датчиков, контроля дыхания. И тишина, в которой сейчас не было ничего мёртвого — скорее, какая-то величественная пауза.

Рядом стояла вторая капсула. Холодная, безжизненная. И именно туда предстояло лечь мне.

— Всё подключено, — тихо сказал Антон, пробегая взглядом по экрану терминала. — Связь с ядром стабильная, резервные контуры готовы.

— Визуальный контроль? — уточнил Архипов.

— Через центральную консоль и через портативный терминал, который я подключил. Мы всё будем видеть, — ответил он.

Громов стоял чуть в стороне, проверяя систему питания.

— Генераторы на автономку перевёл. Перебоев не будет, — коротко отчитался он, не поднимая головы.

Я оглядел всех. Каждый был занят своим делом, никто не говорил лишнего. Всё происходило с какой-то странной, почти военной слаженностью. Именно так, наверное, чувствовали себя те, кто готовил Гагарина к старту: всё готово, отступать поздно.

Антон повернулся ко мне:

— Можем начинать, как только будешь готов.

Я кивнул.

— Готов.

Нина помогала подключать датчики — молча, быстро, с какой-то медицинской точностью. Надо будет не забыть спросить её, может она и по медицине проходила обучение? Уж очень профессионально она всё делала. Холодные сенсоры приклеивались к коже, кабели щёлкали в разъёмах, приборы оживали короткими вспышками небольших индикаторов.

— Давление в норме, — тихо сказала она, глядя на монитор. — Пульс… пульс сто двадцать… держится.

— Ничего, это от волнения, — ответил я, пытаясь улыбнуться, — Гагарин, говорят, тоже волновался.

— Гагарин, к слову, ночью перед стартом спал как сурок, — спокойно произнёс Архипов. — Так что и ты давай не волнуйся. Всё будет хорошо, я просто уверен.

Антон поднял голову от терминала.

— Переход на внутреннее питание. Через тридцать секунд система начнёт синхронизацию. Кеша… Если ты передумаешь — сейчас самое время.

Я покачал головой.

— Не передумаю.

Он коротко кивнул и что-то ввёл на панели. Вторая капсула зажглась изнутри мягким, ровным светом. Прозрачная крышка чуть дрогнула, словно просыпаясь, и медленно, будто нехотя отъехала в сторону.

Я лёг внутрь. Материал под спиной уже был тёплым: система камеры заранее прогрела его до температуры тела. Нина наклонилась, поправила один из кабелей, и я услышал, как она едва заметно выдохнула и сказала почти шёпотом:

— Я буду ждать.

— Я знаю, — также шёпотом ответил я.

Антон проверил последние параметры.

— Синхронизация по мозговым каналам… идёт. Норма. Десять секунд.

Я закрыл глаза. Слышал, как Громов произнёс:

— Есть контакт с ядром.

Где-то в глубине пола тихо зазвучал низкий гул — ровный, спокойный, как дыхание под землёй. И когда Антон сказал «Пуск», я уже не слышал ни их голосов, ни шагов. Только лёгкий звон в голове и ощущение, будто воздух стал плотнее, тяжелее.