Я смотрел на неё и понимал: сказать правду — значит втянуть её туда, в ту тьму под городом. Промолчать — значит врать человеку, которому я только-только позволил войти в свою жизнь. И от этой дилеммы стало почему-то нестерпимо стыдно. Я не ответил сразу. В голове по-прежнему звучал тот голос — мягкий, почти человеческий: «Не бойся. Её можно остановить».

Я посмотрел Нине в глаза:

— Не знаю. Может, и правда просто показалось.

Она кивнула, но, кажется, не поверила.

Мы вышли в коридор, где всё было так же — ровно, стерильно, спокойно. Только теперь весь этот порядок казался ненастоящим. Словно где-то под ногами, в глубине города, медленно билось сердце, но его ритм теперь совпадал с моим.

В кабинете Архипова мы сразу устроили совещание. Он стоял у окна, молча глядя в сторону Совета Совести — туда, где внизу, под бетонными слоями спал человек, с идеи которого всё началось.

— Докладывать никому пока не будем, — сказал он после короткой паузы. — Да, собственно, и некому. Сначала разберёмся, что это вообще значит.

Нина тихо сказала:

— Если МИРА держит его в живых, то отключить её — значит убить человека.

Я посмотрел на неё. И впервые за всё время понял, насколько тонкая грань теперь между «жизнью» и «системой».

— Но если не выключить, — медленно произнёс я, — она убьёт всех остальных.

Я не сказал ещё одного — того, что крутилось в голове: а если она уже начала?

Тут Антон оторвался от монитора терминала, удивлённо посмотрел на нас и произнёс испуганно:

— МИРА сняла блокировку сектора, которую я поставил.

Створки двери бесшумно разъехались. На пороге стоял Волгин Андрей Николаевич — Главный Координатор города Эхо.

— Это я снял блокировку, — тихо, но твёрдо сказал он. — МИРА тут ни при чём. Этот сектор блокировать нельзя. Может случиться беда.

У меня вдруг возникло странное ощущение: будто человек, вошедший в кабинет, — не совсем тот Волгин, которого я знал последние дни. Не Главный Координатор, а кто-то… из прошлого. С усталостью, от которой дрожат руки. От его голоса не веяло угрозой. Скорее… бессилием и страхом? Похоже. И это было куда страшнее угрозы.

— Беда? — суровым голосом переспросил Архипов. — Для кого? Для МИРЫ? Ты… ты о ней печёшься, как о родной дочери.

Волгин опустился в кресло у окна, будто у него не осталось сил стоять.

— Беда для города, — устало сказал он. — Непоправимая беда. Серова нельзя отключать от биокамеры.

Он поднял глаза, задержав взгляд на каждом из нас, и тихо произнёс, остановив его на Архипове.

— Да, Паша… да. Я знаю, что вы нашли там, на минус третьем этаже.

Он закрыл лицо руками.

Громов пристально смотрел на него. Потом как-то так спокойно, по-дружески сказал:

— Андрей Николаич, объясни нам, что ты знаешь, а мы все — нет.

Он подошёл к нему, сел рядом и положил ему руку на плечо.

— Давай вместе найдём решение. Помоги нам разобраться.

Волгин опустил руки, посмотрел на него:

— Иван, ты меня знаешь очень давно. С первого курса университета.

Вот-те раз… Это для меня оказалось неожиданным.

Волгин повернулся к Архипову:

— Как и ты, Паша. Мы ведь все тогда были друзьями. Нас в группе даже называли «Неразлучная четвёрка».

— Помню, Андрей, помню, — ответил тот. — И ещё «Четыре мушкетёра».

— Да, после того случая, когда мы подрались с местными пацанами, пристававшими к нашим девчонкам с потока. На вечерних дискотеках, когда мы были в стройотряде, — добавил Громов задумчиво.

Волгин посмотрел на часы, висевшие на стене, как будто через них мысленно заглянул в прошлое:

— А потом, уже через несколько лет, появился этот проект — «КУПОЛ».

Он встал и подошёл ко мне.

— Твой дед, Иннокентий, — он посмотрел мне прямо в глаза, — считал этот проект делом всей своей жизни. Мы все поверили ему. И пошли за ним до конца. Помогали, кто чем мог, по мере своих сил, знаний и возможностей.

Волгин немного успокоился. Похоже, решился говорить всё, как есть — откровенно и не утаивая ничего. Да и воспоминания сыграли свою роль, скорее всего.

— Ты, Паша, — он повернулся к Архипову, — ушёл с головой в работу Хранителей.

Он перевёл взгляд на Громова:

— А ты, Иван… ну, у тебя всё логично. Работаешь там, где тебе привычно. Почти как тогда, в убойном отделе, который ты возглавлял в Москве.

Волгин прошёлся по кабинету, будто собираясь с мыслями.

— А я… я просто помогал Алексею. Всем, чем мог. Делал всё, о чём он просил. Я стал его правой рукой. Я всем сердцем верил в этот проект. Верил, что общество, которое он хотел построить, станет будущим. Не только для нас — для всего человечества.

Он снова повернулся ко мне, снова пристально посмотрел прямо в глаза и сказал, обращаясь ко всем:

— Дайте мне поговорить с Иннокентием наедине. Я прошу вас.

Все переглянулись.

Архипов поднялся из-за стола и спокойно сказал:

— Хорошо, Андрей.

Громов тоже встал и кивнул Антону с Ниной:

— Пошли, ребята. Пусть поговорят.

Они вышли из кабинета, дверь мягко закрылась. Мы остались вдвоём.

Волгин какое-то время молчал, задумчиво глядя в окно, потом повернулся ко мне и тихо сказал:

— Я слишком долго хранил молчание, Иннокентий. А теперь не знаю, с чего начать.

Я понимал, что Волгин решился на откровение и ничего больше не станет скрывать. Он, похоже, действительно устал от всего этого. Наверное, моё появление в городе стало для него своеобразным триггером. А решиться на это его подтолкнули убийства министров и, конечно же, то, что мы нашли капсулу. Интуитивно я чувствовал, что он, по сути, неплохой человек. Тем более что он был другом деда. Да, наверное, и оставался им до сих пор.

— Андрей Николаевич, вы знаете, я не думаю, что во всём случившемся с моим дедом есть какой-то ваш злой умысел. Не знаю почему, но я в это верю. Просто расскажите мне всё.

Он посмотрел на меня так, будто я был не внуком Серова, а самим Серовым, его другом. Это было тяжёлое, почти болезненное ощущение — как будто на мои плечи легло чужое прошлое. И я понял: сейчас он не оправдывается. Он сдаётся.

Волгин помолчал ещё немного, глядя на меня, и, наконец, решился:

— Да, Иннокентий, я готов всё рассказать. Ни Громов, ни Архипов не знают и доли процента того, что на самом деле случилось. И, знаешь… я ведь не скрывал ничего по своей воле. Просто потому, что тогда дал Алексею слово — сделать всё именно так, как он просил.

И он рассказал. Всё, что знал — и про болезнь деда, и про попытки вылечиться, и про биокапсулы. Про всё.

Он говорил долго. Я слушал, стараясь не перебивать, только изредка что-то уточняя. Волгин рассказал, что дед понял о своей болезни задолго до того, как о ней узнали остальные. Болезнь была редкая, я и сейчас не помню её название, да это и не важно. Важно то, что она разрушала тело медленно, но неотвратимо. Дед знал, что конца не избежать, и сказал тогда Волгину: «Я не хочу умирать в муках. Но я не хочу и быть памятником. Лучше уйти тихо, чем гнить на пьедестале».

Он начал работать над биокапсулами ещё до того, как болезнь стала прогрессировать. Сам придумал конструкцию, схему, сам собрал прототип — там, внизу, на минус третьем этаже, в своей любимой лаборатории под городом.

Помогал ему только Волгин. Никто больше. Ни Громов, ни Архипов даже не подозревали, чем он там занимается.

К тому моменту, когда стало ясно, что болезнь необратима, обе капсулы уже стояли готовыми. Он выбрал одну — ту, что позже нашли мы. Вторую оставил в резерве.

Рядом — три робота серии «Альфа», ещё из первых моделей. Дед и их также разработал самостоятельно. Один экземпляр — самый первый, базовый — передал наверх, в министерство Труда и Смысла, чтобы там его довели до варианта «робот-помощник». А три следующие доводил сам — и сам же перепрограммировал, чтобы они следили за системой жизнеобеспечения, проверяли параметры, питание и всё остальное. Своего рода роботы-медсёстры. Именно их мы и увидели тогда, как движущиеся оранжевые пятна на тепловизоре.