Архипов уже что-то говорил тому, кто принёс резак, и тот поспешил наверх.

Вернулся он минут через двадцать, а ещё через десять Антон уже сообщал результат спектрального анализа:

— Давление такое же, как тут, снаружи, но состав воздуха нестандартный.

— Что значит «нестандартный»? — спросил я.

— Много углекислого. И азота. Почти нет кислорода.

— Открывай, — сказал Громов. — Только не резко.

— Только бы код разблокировки оказался стандартным, — сказал Антон и набрал комбинацию на панели. Дверь слабо дрогнула и медленно, с лёгким шипением поползла в сторону — похоже, привод был пневматическим. Все инстинктивно отступили на шаг. Изнутри потянуло холодом и стерильностью.

Мы подошли ближе. В тусклом свете небольшого помещения проступил силуэт капсулы жизнеобеспечения — горизонтально расположенный цилиндр, стоящий на массивных опорах, оплетённый кабелями. Сбоку — потускневшая маркировка «Модуль биоподдержки», и ниже, более мелко: «Версия 1.05, 1995 г.».

Антон направил фонарь на корпус, потом подсветил небольшую табличку внизу.

— Дата сборки — 1995 год. Конец XX века, — произнёс он тихо. — Ничего себе… Этой штуке около тридцати лет.

Я подошёл ближе. Под стеклом — бледное лицо. Старик. Тонкие жилы под кожей, дыхание медленное, едва заметное, но ровное.

И вдруг меня будто током ударило. Контуры, линия подбородка, даже складка между бровей…

— Господи… — выдохнул я. — Это он.

У меня хватило сил только на эти два слова. Внутри всё сжалось, будто кто-то ударил в солнечное сплетение. Вот он — человек, которого я смутно помнил сильным, упрямым, пахнущим канифолью и железом. И очень добрым. А сейчас — бледная тень под стеклом.

Громов нахмурился.

— Я вижу.

— Кто «он»? Твой дед? — спросила Нина, явно шокированная.

— Да, мой дед. Алексей Сергеевич Серов, — с трудом выговорил я.

Антон обернулся к экрану встроенного старого терминала.

— Я проверю датчики капсулы. Надеюсь, получится.

На пузатом, немного выпуклом дисплее с закруглёнными углами загорелись зелёные строки данных: давление, пульс, температура.

Антон медленно читал:

— Пульс есть. Семьдесят два удара в минуту. Температура — тридцать шесть и одна. Мозговая активность — низкая, но стабильная.

Он перевёл взгляд на нас.

— Это не кома. Он жив.

Архипов немигающим взглядом смотрел внутрь капсулы, потом повернулся к нам и тихо сказал:

— Это начало конца.

И тут тишину капсулы прорезал мягкий, но властный женский голос:

«Доступ нарушен. Восстановите герметичность. Нарушение покоя».

Мы вздрогнули от неожиданности. Голос шёл не из динамиков связи, не из терминала — он звучал внутри всего помещения равномерно со всех сторон.

Нина инстинктивно отступила и прижалась ко мне.

Антон быстро посмотрел на панель терминала, потом повернулся к нам:

— Это она. МИРА. Прямая трансляция.

— Отключить связь. Немедленно, — приказал Громов.

Антон уже что-то вводил в консоль, но, похоже, не успел.

На секунду ярко вспыхнули все лампы, потом свет резко погас — полностью. Комната утонула в полутьме. Лишь индикаторы на капсуле продолжали мигать — ровно, отмеряя жизненные параметры.

Вновь раздался тот же голос:

«Восстановите покой».

Свет вернулся.

Антон подошёл ближе к капсуле, что-то набрал на панели и посмотрел на терминал. На экране замелькали строки журнала — зелёные буквы на чёрном фоне.

Он читал вслух, медленно, будто боялся ошибиться:

— СОЗДАТЕЛЬ. СТАТУС: ЖИВ. РЕЖИМ: КОНСЕРВАЦИЯ.

Повисла пауза. Только ровное гудение вентиляторов и редкое потрескивание контактов старых реле.

— Вот почему она не даёт никому сюда попасть, — тихо сказал Антон. — МИРА поддерживает жизнь своего создателя. Буквально.

Громов молчал, глядя в стекло капсулы, где равномерно вспыхивали индикаторы пульса и дыхания.

Я медленно произнёс, не узнавая собственного голоса:

— Он и есть ядро. МИРА живёт на нём.

Громов наконец отвёл взгляд от капсулы и тихо сказал:

— Нужно немедленно сообщить Волгину.

Я покачал головой.

— Волгин, похоже, давно ничего не решает. МИРА теперь всё решает за всех.

Я подошёл ближе и положил ладонь на прозрачный купол капсулы. Казалось, стекло дрожит в такт дыханию — будто откликаясь на моё прикосновение.

Он был жив. И, кажется, узнал меня.

Я стоял, не отводя взгляда.

И вдруг будто что-то дрогнуло — не под стеклом, а во мне самом. Свет неожиданно погас, и всё словно окутал тёплый, золотистый туман.

Я снова был маленьким.

Дед сидел на табурете у окна, в руках держал деревянную шестерёнку — только что вырезал лобзиком из куска старой фанеры. На подоконнике — банки с гвоздиками, паяльник дымится, пахнет канифолью.

Он поднял глаза, посмотрел на меня поверх очков и сказал своим низким, спокойным голосом:

— Видишь, Кешенька, любая система живёт, пока в ней есть искра. Главное — не дать ей погаснуть.

Я что-то ответил, кажется, глупое, как ребёнок отвечает взрослому, но он засмеялся и потрепал меня по голове.

И ещё сказал — уже шёпотом, будто тайну доверил:

— Когда-нибудь ты сам поймёшь, что живое нельзя полностью запрограммировать. Жизнь сама выберет, как ей дышать.

Всё это длилось мгновение — но показалось целой вечностью. Я моргнул, и мастерская исчезла. Передо мной снова была капсула, зелёные огни на мониторе и застывшее лицо деда под стеклом.

Только теперь я понял окончательно, уже сознанием, что он — действительно жив. И что всё то время, пока мы бегали по городу, играли в расследование, спорили о протоколах и ошибках — он лежал тут. Совсем один. В темноте. И МИРА… дышала вместо него. Жуткая ирония: город жил благодаря человеку, которого сам же город и спрятал.

И, может быть, всё это время он… просто ждал, пока я приду?

Тут линии на мониторе вдруг дрогнули — как будто система ощутила, что за ней наблюдают.

— Что это? — спросил Громов. — Почему колебания?

Антон нахмурился, стуча по клавиатуре:

— Активность по внутреннему каналу… растёт. Похоже, МИРА начала реагировать на вмешательство.

На терминале замелькали новые строки, но теперь вертикальные, ниспадающие, словно цифровой дождь — живой, будто система плачет.

— Смотри, — сказал Антон, — она что-то синхронизирует. Как будто пытается перекрыть нам доступ.

Громов резко сказал ему:

— Немедленно изолируй сектор. Полностью!

Антон вводил команды, но система, казалось, сопротивлялась. На мгновение свет снова моргнул, и в этот момент я ощутил странное — будто кто-то присутствует рядом. Не физически, а… внутри.

Где-то на границе сознания вспыхнула короткая фраза — глухо, словно из глубины сна:

«Не бойся. Её можно остановить».

Я резко вдохнул, будто вынырнул из воды. Это не был звук. Не мысль. Не галлюцинация. Это было как… воспоминание, которое тебе подсказали. Как чужой голос, который использовал мою интонацию. Такого я не чувствовал никогда.

Нина посмотрела на меня тревожно:

— Кеш, что с тобой?

— Ничего, — выдохнул я, всё ещё пытаясь дышать ровно. — Просто… показалось.

Монитор снова стабилизировался. Строки вновь стали привычными. МИРА успокоилась — или только сделала вид. Но в воздухе всё ещё стояла какая-то необъяснимая дрожь, будто она нас слушала.

Архипов обвёл всех взглядом:

— Уходим. Сейчас же.

Никто с ним не спорил.

Мы поднялись наверх молча. Лифт скользил бесшумно, но как-то натужно, будто дед не хотел меня отпускать.

На табло вспыхнул «0», двери раскрылись, и в лицо ударил дневной свет. Даже тут, под куполом он показался слишком ярким, агрессивным.

Нина шла рядом, не глядя на меня, будто в голове прокручивала всё по кадрам, пытаясь осознать.

Антон, Архипов и Громов шли впереди, и Нина тихо спросила:

— Кеш… ты ведь что-то почувствовал там, да? Скажи…