Я закрыл глаза и позволил себе ещё немного погрузиться в полумрак. Шаги в коридоре, чьи-то отдалённые голоса — всё это было фоном. Я думал только об одном — фотографии. Именно они были тем, за что можно зацепиться. У меня было чувство, что данные с экранов, которые я сфотографировал, в системе могли уже или измениться, или исчезнуть совсем. Это просто удача, что телефон не пострадал. И это придавало силы: расследование начнётся не тогда, когда кто-то там начнёт разбираться с неисправностью машины, что, впрочем, не исключено. Оно начнётся с меня, с моих снимков, с того, о чём я уже начал подозревать.

Антон достал из кармана мой смартфон.

— Я зарядил его.

Он включил телефон. Экран засветился привычной заставкой.

— Я ничего не делал. Только, ну… чтобы проверить, что работает. И случайно включилось видео.

— И?

Он протянул мне телефон. На экране — лето. Озеро. Люди. Смех. Я, друзья, костёр, ночь. Настоящая ночь, не «симулированная темнота».

Антон смотрел, не мигая.

— Это же запись оттуда, извне?

— Да. И так выглядит жизнь. Настоящая, — сказал я, включая следующее видео, где мы с редакцией ездили на выходные на море.

Нина смотрела на экран, боясь шелохнуться. Море. Волны. Шум, которого под куполом не бывает.

— Это… море?

— Да. Чёрное. Это название, не цвет.

— Оно… настоящее?

— Да.

Она смотрела не отрываясь.

— Люди. Обычные, — сказала она, указывая на видео, где я смеюсь в кругу друзей. — Они… смеются? И ты…

— Потому что счастливы. И живут не по нормам.

Антон вдруг сказал:

— Я хочу туда. Хотя бы на час.

Вот она — трещина! Маленькая, но настоящая. И если трещина появилась… значит, вся эта система не такая уж и вечная.

Я повернулся к нему:

— Спасибо, что толкнул.

— Нормально, — улыбнулся он. — В другой раз ты меня.

— Надеюсь, до этого не дойдёт, — улыбнулся я в ответ.

Нина встала и подошла к окну.

Купол отсвечивал ровным светом, но в отражении, будто впервые, мелькала рябь.

— Видите? — сказала она тихо. — Система сбоит. Купол мерцает.

А может, это не купол мерцает? Может, просто кто-то наконец посмотрел на мир живыми глазами — и отражение стало другим?

— Не сбоит, — ответил я. — Просто отражает то, чего тут давно не было — живое лицо.

Пробоину, оказывается, можно сделать не взрывом, а снимком. Не лозунгом, а фотографией. Не словом «восстание», а чашкой кофе и видом на море.

И впервые под куполом стало чуть теплее.

Я проснулся не от боли, а от голоса — тихого, ровного, женского. Не человеческого.

— «Ваше состояние стабильное. Режим сна завершён».

Голос шёл откуда-то сверху. Свет включился сам: яркость медленно нарастала, пока не стала комфортно-ненавязчивой. Кровать ожила и плавно приподняла спинку.

На стене — большая панель с надписью:

«Уровень гармонии: 74%. Рекомендуется отдых и приём рациона B-2: успокаивающий, пониженное содержание серотонина».

Я буркнул:

— Благодарю. Забота — просто выше крыши.

Дом Заботы. Вот же придумали название…

Но я уже понял: это не больница. Точнее — не только. Это полигон. Для экспериментов над покоем.

И, если уж честно, забота, которая говорит чужим голосом с потолка, — это не забота. Это, как если бы в детстве мама включала мне колыбельную голосом автоответчика.

Тут широкая дверь почти бесшумно разъехалась.

— Доброе утро, — сказала Нина. Она выглядела уставшей. В глазах — тревога. Не та, что по инструкции, а та, что не прописана ни в одном регламенте. Человеческая.

— Как самочувствие?

— Почти гармоничное, — усмехнулся я. — А у тебя?

— Нарушенное, — тихо ответила она. — После вчерашнего у меня впервые зафиксировали снижение уровня спокойствия.

— Поздравляю. Значит, ты — человек.

Она посмотрела на меня так, как будто на секунду забыла, что должна быть идеальной. И эта секунда стоила больше, чем все их проценты гармонии. Но она не улыбнулась. Снова, как и вчера подошла к окну, задумчиво глядя куда-то вдаль и думая о чём-то своём.

— Следов внешнего вмешательства не нашли. Машина признана неисправной.

— То есть виновата техника?

— Да. К такому выводу пришла комиссия.

— А я всё же сомневаюсь.

— Почему?

— Интуиция. Есть такое слово.

Нина повернулась ко мне и слегка нахмурилась:

— Почему ты думаешь, что может быть кто-то виноват? Комиссия же подтвердила неисправность системы контроля движения.

— Так удобнее.

— Для кого?

— Вот это и предстоит выяснить. Ищи того, кому выгодно.

Помолчав немного я добавил:

— Авария произошла фактически сразу после того, как я высказал предположение о вмешательстве в рацион. Так? Значит, кто-то слышал это.

Она не ответила. Только опустила взгляд. Помолчав немного, всё-таки решилась:

— Кеша, надеюсь, ты не думаешь, что это я… или Антон?

Я даже не успел обидеться. В её голосе было не оправдание — страх. Такой… почти детский. И от этого мне захотелось её обнять. Не по-мужски. По-человечески.

— Нет, конечно! — сразу ответил я. — У меня даже в мыслях такого не было. Ни ты, ни Антон не подходите на роль злодеев. Даже если не принимать во внимание моё к вам отношение и не учитывать психотип тебя и Антона, а взять чисто логику, то она простая: вы оба — продукт системы. Разве что начитались каких-нибудь дешёвых детективов.

Я усмехнулся.

— Хотя, сомневаюсь, что вы вообще знаете, что это такое. Наверняка тут нет библиотеки. А если и есть — там точно нет таких книг.

Нина нахмурилась:

— Спасибо, конечно, за доверие. А общественные книги у нас есть! В Центральной Библиотеке Совести, в старом секторе. Это огромное здание, восемь залов, электронный каталог… Есть даже зона тишины!

— И что там читают? — спросил я, уже заранее улыбаясь. — «История КПСС» в купольной редакции?

— Не знаю, что это, — спокойно ответила она. — Но у нас есть «Основы внутреннего равновесия» Аркадия Мерца, «Путь к тишине» Елены Солей, «Этика сопричастности» Фомича Лея… Даже редкий сборник афоризмов «Сто способов не спорить». Я всё это читала и книги брала в этой библиотеке.

«Сто способов не спорить». Да у нас в редакции за такой сборник премию бы дали! За шутку года.

Я не выдержал:

— То есть у вас там — учебники по тому, как не раздражаться?

— Почему сразу учебники? — немного обиделась она. — Это книги, которые помогают сохранить гармонию.

— Или притвориться, что она есть, — грустно сказал я.

Нина постояла с минуту, морща лоб и потирая виски, будто собираясь с мыслями, после чего уверенно заявила:

— Ладно. К делу. Значит нам надо найти тех, кто может вмешаться в «начинку» машины. Кто имеет физический доступ. Если кто-то смог проделать такое, то виновен или он, или кто-то другой, имеющий к этому отношение. Но так или иначе мы сможем выяснить, кто этот «кто-то». Так? Я правильно рассуждаю?

Вот она — трещина номер два: человек начал думать сам, а не по правилам из методички.

— Да, абсолютно правильно, Холмс ты мой новоиспечённый, — с улыбкой ответил я. — Авария произошла сразу после того, как я заговорил о рационе. Значит отталкиваемся от этого.

— Или это всё-таки совпадение, — сказала Нина, но голос дрогнул. — Но я уже всё меньше верю в это.

В душе я просто ликовал. Только что Нина сломала свои убеждения под давлением простых фактов, банально включив логику. А раз так, то она однозначно начала меняться. А ещё — и это главное! — ещё у неё изменилось отношение ко мне. И я даже немножко обрадовался тому, что, оказавшись тут в больнице, стал для этого невольным катализатором. Ура, товарищи! Ура!

Она вздохнула:

— Мне впервые страшно. Если система несовершенна — значит, никто из нас не застрахован.

— Ошибка — это жизнь, — ответил я. — Совесть, которая не умеет ошибаться, мертва.