Но тут Нина неожиданно улыбнулась и спросила:

— А кто такой этот Хо … Холмс?

— О! — оживился я. — Шерлок Холмс — это величайший сыщик всех времён и народов.

— А кто такой сыщик?

— А сыщик — это тот, кто ищет преступников, — ответил я, ожидая, что она попросит пояснить и это.

Но она быстро ответила:

— Я поняла. Преступлений у нас тут не бывает, но я читала об этом.

— Ну тогда ты поняла, кто такой Холмс. Правда, есть одно «но»: он выдуман писателем, — сказал я, с улыбкой глядя не неё.

Нина удивлённо подняла брови.

— То есть… не существовал?

— Не существовал, — кивнул я. — Но лучшим искателем правды он от этого быть не перестал.

Дверь снова открылась, и в палату заглянул Антон.

— Живой?

Как ни странно, именно его я ждал с нетерпением. Того, кто пытается быть правильным, но при этом его постоянно тянет на запретные мысли. Прекрасная смесь для будущего бунтаря. Он выглядел так, будто всю ночь пытался что-то понять и наконец понял — но теперь не знал, радоваться или бояться.

— Заходи, комиссар, — сказал я, усмехнувшись. — Допрос — через полчаса, а пока разрешено свидание.

Он неуверенно улыбнулся, подошёл ближе и достал из папки несколько листов.

— Я принёс кое-что. Распечатки из архива.

— Герой, — сказал я, принимая их. — Бумага, чернила, запах свежего расследования. Класс! Откуда? Где добыл?

Антон немного помялся.

— Я не мог заснуть. Всё крутилось в голове — эта авария, твои слова про рацион. Ну и… решил проверить одну идею.

— Какую?

— Когда ты говорил про добавки, я вспомнил, что в редакции у нас есть доступ к подархиву пищевых норм — ну, чтобы сверяться с публикациями. Формально я просто запросил «актуальные образцы для сверки». Всё по инструкции.

Он кивнул на распечатки.

— Вот что прислали. Я подумал — а если там что-то не так? И распечатал старую и новую версии. Сравнить.

Я развернул листы. В таблицах всё выглядело идеально — они были абсолютно одинаковые. Но при внимательном взгляде бросались в глаза крошечные отличия. Даты на двух экземплярах совпадали, но различалось время создания файлов. И все эти различия касались одного и того же компонента — F-гликоната.

— Вот, — сказал Антон. — Я проверил по системным метаданным. Формально оба файла созданы в один день, но время создания и, главное, размеры файла электронной подписи различаются. Значит, кто-то вмешивался.

— Или кто-то хотел, чтобы это выглядело как вмешательство, — добавила Нина.

— Или, — сказал я, — кто-то просто не умеет подделывать документы аккуратно.

Я посмотрел на Антона и усмехнулся:

— Молодец, комиссар Мегрэ ты наш. Поздравляю! Ты только что вступил на скользкую дорожку расследований. Велкам ту клаб!

— Кто такой этот… комиссар Мегрэ? — спросил Антон.

— А что такое «велкам ту клаб»? — спросила Нина.

— Отвечаю в порядке очереди. Мегрэ — лучший сыщик мира. Правда, тоже выдуманный. — Я взглянул на Нину. — Но ты в неплохой компании.

Нина чуть улыбнулась — тепло, по-настоящему.

— Велкам ту клаб — это по-английски. Есть такой народец, живёт на острове — англичане. По-нашему — «Добро пожаловать в клуб», детективы вы мои, — ответил я и искренне улыбнулся.

Дверь снова открылась.

На пороге стоял высокий черноволосый мужчина кавказской внешности в форме Хранителя Совести — острый колючий взгляд, шикарные усы. «Папахи не хватает только», — подумал я.

— Иннокентий Серов?

— Да.

Он кивнул, проверяя что-то в своих бумагах.

— Нам нужно уточнить несколько моментов. Всего пару минут.

— Да, конечно.

Он снова кивнул, открыл тонкую папку и достал лист серой бумаги с голографической полосой.

— От вас требуется только подпись.

Заполнил несколько строк — чётко, ровным почерком, не задав ни одного вопроса.

Поставил штамп.

— Подтвердите личность, — сказал он, протягивая мне ручку.

Я расписался.

— Благодарю, — произнёс он. — Происшествие зарегистрировано как «аварийная ситуация». Нарушений не выявлено.

— И всё?

— Всё, — кивнул он, сделал пометку, коротко взглянул на Нину и добавил:

— Результаты экспертизы будут переданы на вашу карточку. Нарушений с вашей стороны не зафиксировано.

— Рад, что моя совесть чиста официально, — сказал я.

— Хорошего восстановления, — ответил он и вышел, не обратив внимания на мой сарказм.

Тут Нина посмотрела на свою карточку.

— Пришло уведомление, — сказала она тихо.

— Уведомление?

— Да. Назначен сеанс восстановления гармонии.

— Тебе?

Она подняла глаза:

— Тебе, Иннокентий. Сегодня. В двенадцать ноль ноль.

— А-а… а кто проводит?

— Автоматический модуль Совести.

— Автоматический? Уже интересно. И где это? Как я попаду на сеанс в таком виде?

— Никуда не надо попадать. Сеанс состоится тут. Всё строго конфиденциально: только ты и модуль Совести. Режим диалога.

— Прекрасно, — сказал я. — Значит, у меня будет приватная беседа с собственным отражением...

За несколько минут до полудня Нина и Антон вышли, оставив меня одного.

Нина задержалась у двери:

— Не волнуйся. Это обычная процедура. Просто разговор…

Антон добавил, стараясь улыбнуться:

— После этого всем становится легче. Обычно.

— Всем — это кому? — спросил я, но они уже вышли.

Ровно в двенадцать шторы на окне сами закрылись, и одновременно плавно включился тусклый свет. Никаких экранов. Только голос — женский, ровный, спокойный.

— Иннокентий Серов. Вы ощущаете внутренний разлад.

— Я? Возможно, — сказал я. — Хотя, если уж на то пошло, то ощущаю не я, а вы. И вообще, «разлад» — это просто другое понятие слова «живой».

— Ваш уровень сарказма превышает норму на двадцать семь процентов.

— А может, это просто способ самозащиты? Когда нельзя говорить прямо — остаётся шутить. Это единственный способ не сойти с ума в мире, где всё решено за тебя.

— Сарказм разрушает внутреннюю гармонию.

— Нет, сарказм — это как громоотвод. Он спасает, когда молнии бьют в одно и то же место.

Пауза. Свет чуть меняется и тускнеет.

Голос становится тише — будто система переключила режим на диагностический.

— Фиксируется противоречие между эмпатией и иронией.

— Конечно фиксируется, — усмехнулся я. — Потому что вы никогда не чувствовали. Эмпатия — это боль, когда больно не тебе. Ирония — способ не умереть от этой боли. Вы не можете это понять, потому что для вас любое противоречие — сбой, а для нас, людей, противоречие — это дыхание, жизнь. Без него всё мертво.

Пауза. Давящая тишина.

— Потомок, — произносит голос.

— Уже слышал, — ответил я. — И что это тут значит?

— Потомки несут следы предков. Предки корректировали ошибки общества вовне. Создавали порядок. Законы Совести.

— Корректировали ошибки? Какие ошибки?

— Тех, кто изначально создал теорию системы.

— Людей?

— Создателей.

— Вы называете их ошибкой?

— Ошибка есть их избыточная эмоциональность. Эмоциональность мешала равновесию.

— А может, наоборот? Может, именно она и была тем, что делало их живыми? Вы называете чувства сбоем — а ведь именно из них рождаются идеи, музыка, книги, любовь. Ни одно уравнение не объяснит, зачем мать прикрывает ребёнка собой, зачем человек рискует жизнью ради другого, зачем прощает. Это не ошибка — это сверхлогика. А вы просто не в состоянии её посчитать.

— Эмоции создают хаос.

— Эмоции создают выбор, — ответил я резко. — А выбор — это жизнь.

Ваша стабильность — это смерть, растянутая на годы и прописанная в процентах. Вы называете это равновесием, но на самом деле — это просто неподвижность.

Свет снова стал ярче, а голос чуть громче, но тон остался тем же — безжизненным, идеальным. Голосовые помощники «Маруся» и «Алиса» и то гораздо более живые по сравнению с этим «модулем», чтоб его…