Дом Резонанса. Красиво звучит. Я представил, как они там «резонируют». Только вот когда всех заставляют говорить одновременно — это уже не исповедь, а галдёж. Если честно — звук стройки рядом с вокзалом куда гармоничнее звучит. Зато удобно: никто не слышит никого, но каждый уверен, что сказал правду.

А Дом Восстановления… Место, где «сломанное» сознание выравнивают под линейку равновесия. Ага… и главное — не дышать, пока выравнивают, а то опять придётся корректироваться. А если рецидив? Сколько раз он допустим? И что потом, если не поможет — расстрел?

Дверь открылась, и в палату заглянула Нина.

— Можно?

Следом вошёл Антон, отряхивая с курточки редкие капли дождя.

— Спасибо Нине, заехала за мной, — сказал он. — Всё-таки хорошо, что есть возможность иметь служебную машину в личном использовании.

— Вот мне щас классно! Личное время бесконечное, — сказал я. — Впрочем, с вашим Кодексом это, наверное, уже нарушение равновесия.

Нина чуть улыбнулась, поставила на тумбочку термос и два апельсина. Интересно, а апельсины откуда? Специальные теплицы?

— Чай и фрукты. Тебе сейчас полезно. Ну как ты?

— По шкале гармонии? Не определено. А если по-человечески — почитал справочник, — я кивнул на тумбочку. — Интересная штука. После неё создаётся впечатление, что ваш город — это да, жизнь по Совести. Вот только Совесть у вас какая-то стерильная. До безобразия стерильная.

Антон сел на стул, снял очки, протёр их краем рукава.

— У нас создавалась идеальная система, — сказал он тихо. — Без ошибок.

— А получилось без дыхания, — сказал я. — Равновесие как в музее восковых фигур: красиво, аккуратно, но даже чихнуть нельзя — примчится куча «блюстителей» и тут же составят протокол за попытку заразить экспозицию.

Нина чуть нахмурилась, но ничего не ответила. Я сказал это полушутя, но по её глазам понял — она впервые задумалась, не из воска ли сама.

А Антон замер, глядя на информационную панель.

На ней светилась красная строка:

«Несчастный случай. Министр Спокойствия — Илья Петрович Мещеряков. Смерть подтверждена».

Нина в этот момент сосредоточенно смотрела на свою карточку. Очевидно, Хранители Совести получают уведомление с подробностями.

— Его сбила машина. На перекрёстке у Института Равновесия, — каменным голосом произнесла она и тихо добавила: — Насмерть.

— Что?! — чуть ли не выкрикнул я, чувствуя, как холод ползёт по спине. — Третий…

Известие шокировало не только меня. Нина и Антон растерянно переглядывались, пытаясь осознать то, что я уже однозначно понял. Они словно искали во мне поддержку.

— И только не говорите мне теперь, что это — тоже несчастный случай, — тихо сказал я. — Похоже, кто-то всерьёз взялся чистить Совесть. И, судя по всему, делает это гораздо жёстче, чем сама система.

В теории я ожидал такого поворота событий. Но, если честно, даже не думал, что случай со мной может повториться. Правда, теперь уже с другим исходом. Это просто удача, что Антон тогда оказался «в нужном месте в нужный час». И спасибо его реакции — доли секунды решили всё.

Все мои мысли до сих пор крутились только вокруг рационов. Версия правильная, но слишком… однобокая, что ли... Я чувствовал себя как тот детектив, который вроде бы и нашёл след, но понял — след не один. Их много. И они ведут в разные стороны, кроме правильной. А преступник (а иначе, чем «преступление» я уже не интерпретировал происходящее) явно действует не только через рационы. Похоже, его возможности куда шире, чем только коррекция питания. Шире — и… опаснее.

— Мне надо выписаться. Срочно. Сегодня. Сейчас.

Нина подняла глаза от своей карточки:

— Ты не можешь.

— Я — не могу?! Меня что, прикуют тут к кровати? Если я сам сейчас встану и уйду, чем мне это грозит? Выговором от койки? Или от МИРЫ: «Ваше поведение не рекомендовано»? Правильно, ничем. Надо срочно что-то делать! Хотя бы позаботиться об охране четырёх живых ещё министров, пока не случилось непоправимого. А я просто уверен — это серия. И направлен удар именно на глав ваших семи министерств.

Антон вздохнул:

— Ты едва в себя пришёл. Тебе нужен отдых. Может, мы с Ниной сами?

— Сами?! Без опыта? Да что там опыт… вы просто абсолютно не знаете, что делать даже в теории, — ответил я, едва сдерживаюсь от возмущения. — Так что…

И уже более спокойно добавил:

— Извините… нервы. А отдых — это для тех, кто живёт по расписанию и статистике. И эта статистика мне не нравится. От слова «совсем».

Антон попытался снова возразить, но я уже тянулся к кнопке вызова:

— Пусть врач решает. Лично. А не дурацкие инструкции.

Нина посмотрела на Антона. Тот пожал плечами: пусть попробует, всё равно не успокоится.

Доктор Петров пришёл минут через пять. Посмотрел анализы, постучал по рёбрам, проверил зрачки, спросил:

— Голова не кружится?

— Только от эмоций.

Он вздохнул.

— Хорошо. Завтра, после заключения невролога. Результат рентгена уже есть — рёбра целые. Но! Домашний режим. Не меньше недели!

— Слушаюсь, доктор. Обещаю, что всю неделю буду лежать и думать о гармонии и смысле жизни.

Он только хмыкнул и вышел.

Когда дверь закрылась, я посмотрел на Нину и Антона:

— Третий. За два дня. И снова — «несчастный случай»? Если так пойдёт дальше, то вы скоро останетесь вообще без министров!

Антон неуверенно пожал плечами:

— Мещеряков мог просто…

— Прыгнуть под колёса? — перебил я. — Да, звучит убедительно.

— Системный сбой, — сказала Нина тихо.

— Ниночка, дорогая… Ну какой сбой?! Три сбоя подряд — это уже не система. Это — метод. И как, блин, приподнять спинку у этой дурацкой кровати?! Кнопок нет совсем. Или эта ваша МИРА и кровать тоже крутит сама, глядя на мои показатели?

Нина спокойно вытащила из какого-то кармашка сбоку пульт — обычный, на проводе, с несколькими кнопками с пиктограммами стрелок.

— Всё гораздо проще, — улыбнулась она.

Я сел ровнее, настроив наклон кровати и уже успокоился окончательно.

— Нужно не журналистское расследование. Ситуация вышла из-под контроля. Кардинально. Надо настоящее расследование — без ограничений.

— Такого не бывает, — покачала головой Нина. — Даже журналистские расследования, как ты называешь, это что-то необычное у нас тут. Я вообще от тебя только услышала, что такое существует. А настоящее… Это как Холмс, да?

— Типа того. Нина, я потом расскажу всё, что сам знаю и о законе, и о расследованиях, и о преступлениях «там». Сейчас главное — время. И у нас его катастрофически нет. Совсем. Так что ты уж попробуй убедить своё начальство. Наверняка он или она — из первого поколения и должен или должна помнить, как было «там».

Нина насторожилась:

— Он. Архипов Павел Игнатьевич. Но откуда ты знаешь, что он из первого поколения?

— Не важно. Потом всё. Передай ему, Пал Игнатичу, — пусть вспомнит. Там тоже были убийства. И тоже — с мотивами, уликами и версиями. Только тогда это называлось «преступление», и никто не называл это «сбоем».

Нина помолчала. Потом встала и коротко кивнула:

— Попробую.

Антон хотел что-то добавить, но промолчал. Когда Нина вышла, он тихо сказал:

— Никто не поверит, что это преступление. Даже если ты прав.

— Плевать, кто поверит, — ответил я. — Главное — получить «добро», чтобы никто не чинил препятствия. Просто не мешал хотя бы.

Некоторое время мы молчали. Потом Антон вдруг спросил:

— Расскажи… как там, снаружи?

Я усмехнулся:

— В каком смысле — как?

— Ну-у… просто. Как живут. Что делают. Без купола.

Я посмотрел в окно — небо было всё то же, ровное и глухое. И я впервые со дня нашего знакомства назвал Антона не Антоном.

— Там… шумно, Тоха. Люди спорят, ошибаются, злятся, любят, теряют. Там совесть — не норма, а чувство. Живая, как дыхание. Её нельзя измерить и тем более запрограммировать.