— Если это правда… если кто-то вмешался… это будет не просто ошибка. Это будет… грех.

— Тогда, — сказал я, — пора вспомнить, что грех — это тоже часть совести. Без него она не работает.

Мы снова замолчали.

Вокруг шумел город — ровно, как вентилятор. Всё вращалось, двигалось, но без живого огонька. Антон кашлянул, будто собираясь что-то сказать, но промолчал, видимо, передумав.

— Ладно, — я хлопнул его по плечу. — Раз уж мы втроём, то втроём и копать будем.

— Копать? — переспросил он, словно я предложил вырыть ров вокруг редакции.

— Да. Копать, рыть, ковырять, грызть… искать, короче. Мне нужен доступ в архив рационов. Где это вообще у вас хранится?

Антон растерянно посмотрел на Нину. Та ответила вместо него, сухо, по-купольному:

— Архивы хранятся в Доме Согласования. Любая заявка проходит через Комиссию по целесообразности.

— Охренеть, — сказал я. — То есть, чтобы просто узнать, кто что ест, мне нужно согласовать, целесообразно ли это?

— Конечно, — спокойно ответила Нина. — Иначе можно нарушить чью-то пищевую приватность.

Ну да. Здесь даже чих, наверное, проходит согласование по форме, содержанию и уровню социального воздействия.

Я не удержался от смеха:

— А если я просто напишу «проверка вкусовых тенденций»?

Антон посмотрел на меня так, будто я предложил сплясать канкан на похоронах.

— Кеша… ты не понимаешь. Здесь нельзя просто что-то «проверить». Здесь всё проверено заранее.

— Вот именно, — сказал я. — И я как раз хочу узнать, кем.

Нина покосилась на меня с беспокойством, но в её взгляде уже не было осуждения — только интерес.

Антон, наоборот, побледнел:

— Аркадий Степанович ведь сказал «не лезь глубже».

— Да, но и одновременно намекнул — «действуй», — напомнил я. — Понимаешь? Разница есть. Так что, мы будем действовать, но пока только на свой страх и риск.

Мы шли по улице. Воздух под куполом был прозрачным до стерильности, будто его тоже прогоняли через фильтры совести.

Я остановился у машины.

— Так. С чего начнём?

Антон опустил глаза:

— Без допуска в архив нас не пустят.

— А если с сотрудницей Хранителей Совести? — я повернулся к Нине.

Она задумалась.

— Это рискованно, — сказала наконец. — Но формально — возможно. Если я внесу вас в запрос как «вспомогательное сопровождение», то, надеюсь, получится попасть в архив вместе. Шанс есть.

— Отлично, — сказал я. — Тогда оформляй, а я пока подумаю, как обойти Комиссию по целесообразности.

Антон тяжело вздохнул:

— Ты будто специально ищешь неприятности.

— Нет, — ответил я. — Я ищу ответы. Просто здесь это, кажется, одно и то же.

Они переглянулись — и я понял: втянул обоих. Они заинтересовались. И это — вторая победа после кофе.

Пусть не до конца, пусть осторожно, но искра уже есть. Как говорил дедушка Ленин: «Из искры возгорится пламя». Я не верил в судьбу, предначертанность и все эти пафосные слова. Но иногда тебе просто вручают лопату — и показывают, где надо копать.

Если уж они измеряют совесть ложками, я хочу узнать, чем её размешивают. И если город Эхо действительно отражает всё сказанное… значит, скоро он начнёт отражать и вопросы.

До Дома Согласования со слов Нины оставалось идти минут пять.

Она шла немного впереди нас с Антоном, и я просто заглядывался её идеальной формой. Нет, не подумайте только — не той. Хотя там было на что посмотреть: фигура у неё была просто превосходная. Я смотрел на форму, которая форма. Тут, под куполом, она была, кажется, у всех. Покрой — фактически одинаковый, различие было только в цветах.

Мне невольно вспомнился фильм «Кин-дза-дза!» Георгия Данелия и знаменитые фразы: «Я не могу жить в обществе, где отсутствует цветовая дифференциация штанов» и «Жёлтые штаны — три раза «Ку»!». А в чём я не прав? Если быть честным, цветовая дифференциация у них же тут действительно есть, и она реальная: начиная от цвета формы, и заканчивая цветом карточек. Так что, покажи я здесь этот фильм — меня тут же обвинили бы в подрывной сатире.

После моего «показательного выступления» с кофе в глазах Нины появилась едва заметная тень сомнения — кажется, она впервые задумалась, какой же вкус у хорошего кофе.

Антон брёл за ней, глядя под ноги, как будто искал на тротуаре здравый смысл. Он вообще так ходил, как я заметил, — словно боялся наступить на что-то не по регламенту. Типичный «купольный интеллектуал»: умный, рассудительный, но с выражением лица человека, который каждое утро сверяется с внутренней инструкцией — можно ли сегодня сомневаться. И всё-таки в нём было что-то трогательное: человек, который старается жить правильно, просто потому что иначе не умеет, но подсознательно чувствует в этом какую-то фальшь. Наверное, именно поэтому мне хотелось, чтобы он наконец посмотрел не под ноги, а вперёд. Мне хотелось взять его за плечи, встряхнуть и сказать: «Антоха, подними голову! Вокруг живые люди!» — но, скорее всего, здесь тут же посчитают это терактом против внутренней гармонии.

Я шёл рядом, теперь уже зная, чего хочу от жизни: хотя бы чашку нормального кофе и пару ответов на пару вопросов.

— И всё-таки, — сказал я, — чтобы просто посмотреть, кто кого и чем кормит, реально нужно разрешение?

— Нормативное, — спокойно ответила Нина. — Все запросы проходят через Комиссию по целесообразности.

— А совесть у вас, случаем, не лицензируется?

— Сертифицируется, — невозмутимо сказала она.

Я ожидал, что Нина хотя бы усмехнётся. Но она сказала это так спокойно, что я почувствовал себя идиотом, спросившим: «А у вас вода мокрая?».

— Шутите?

— Нет, она не шутит, — ответил Антон. — Называется «Сертификат Совести». Его выдают каждому при переходе во взрослую категорию.

Я чуть было не рассмеялся, но вовремя спохватился: а вдруг неуместный смех относится к критерию «задержать на пятнадцать суток»?

Дом Согласования встретил нас ароматом стерильной бюрократии.

На экране вспыхнуло: «Предъявите идентификатор. Ваше спокойствие — 91%».

— А что, если у меня 30? — спросил я Нину, показывая на табло.

— Тогда вы проходите на консультацию по восстановлению гармонии, — ответила она.

— И там меня доводят до равновесия?

— До усреднения, — поправила она.

— То есть, до комы, — сказал я.

Терминал тут же отреагировал: «Сарказм не рекомендован».

Мне вдруг стало интересно, какой у них тут штраф за иронию. Один эх? Или тридцать суток общественных работ — «садить смиренные кусты»?

— Спасибо, уже в курсе, — буркнул я в ответ.

Запрос приняли. Через десять минут выдали пластиковую карточку с отметкой «временный допуск» и мы прошли в архив. Огромный зал — как библиотека из света: плоские большие экраны, тонкие, как листы бумаги. На каждом — таблицы, параметры, графики.

Я спросил Антона, почему многие из тех экранов и мониторов, что я видел до этого, были «ламповыми», старого типа — кинескопами, а здесь — огромные, плоские, как жидкокристаллические «там», вовне.

Ответ я предвидел.

— Новые разработки внедряются сначала в учреждения контроля, и только потом идут в быт. Это же очевидно: сначала — общество, — сказал Антон с удивлением.

— Ожидаемо, — с сарказмом ответил я.

— Но не только в этом причина, — смущённо добавил он, как бы пытаясь оправдаться. — Ещё и объёмы производства. Заводы стараются внедрять все новшества, но не всегда это происходит быстро. Ресурсы…

Тем временем я нашёл то, что мне было нужно: рационы, нормы — в том числе показатели серотонина и эндорфинов. И везде: «Согласовано МИРА».

— Ага, есть мама всех рационов, — пробормотал я.

Нина нахмурилась.

— Не говорите так.

— Почему?

— МИРА — основа равновесия.

— Значит, мама и есть, — сказал я. — Строгая, но заботливая.

Я достал смартфон. Антон с Ниной уставились на него как на музейный экспонат или инопланетный артефакт.