Он помолчал. Потом произнёс медленно:

— А что случилось на самом деле… Скажем так: он, похоже, кому-то перешёл дорогу. Вполне возможно, что его просто убрали. Но это только мои догадки.

Громов пристально посмотрел на меня:

— Повторяю: только догадки. Но… будь всё-таки осторожен, Серов.

Я кивнул, чувствуя, как внутри всё стянуло холодом.

Иван Васильевич внимательно обвёл нас всех взглядом — с какой-то усталой уверенностью:

— Только не думайте, что я спаситель. Я давно не спасаю. Я ищу.

— Что? — спросил Антон.

— Совесть, — ответил он. — Ту самую. Только без кавычек.

Я невольно улыбнулся:

— Значит, добро пожаловать в команду, Иван Василич. Профессию менять не надо.

Он покачал головой:

— Не в команду, Серов. В сопротивление.

Да, это было уже не просто расследование. Это было приглашение на войну — только без лозунгов, флагов и фанфар.

Громов пошёл к машине, не оборачиваясь. А я смотрел ему вслед и думал: вот он, первый человек, который не боится собственной тени. Значит, шанс у нас всё-таки есть.

Покинув место уничтоженной улики, мы вернулись в Главное Управление Хранителей Совести. Архипов был у себя. На столе — всё та же чёрная папка, только теперь рядом стояла чашка с недопитым чаем и пепельница с ровно одним окурком. От порока курения, похоже, «Город Победившей Совести» не избавился. А судя по одному единственному окурку, лимит тут был даже для этой пагубной привычки.

Наверное, поэтому тогда, в первый день Гаврилов, водитель ЗИЛа, так и не подкурил свою сигарету. При мне, во всяком случае.

Мы коротко доложили о ходе расследования и происшествии, уничтожившем единственную пока что улику. Громов говорил спокойно, по-военному: без эмоций, чётко, только факты. Архипов слушал, не перебивая. Когда Громов закончил, Архипов встал, подошёл к окну и долго молчал, глядя куда-то вдаль. Потом, как бы нехотя, вернулся к столу, сел и обвёл нас пристальным взглядом.

— Значит, сервер уничтожен, — сказал он наконец, вернувшись к столу. — И следов — ноль.

— Зато подтвердилась закономерность, — ответил я. — Погибают именно главы министерств, и только они.

— Тут не просто уничтожили улики, — добавил Громов. — Тут выжгли даже намёк на то, что это подстроено. Буквально выжгли. Разницу чувствуете?

Чувствуем? Ещё бы! И пахнет это вовсе не пожаром. Пахнет чьей-то уверенной рукой.

Архипов сел в своё кресло, посмотрел на папку на столе, погладил её ладонью.

— Завтра — официальное мероприятие Министерства Благодарности. Они собирают всех, кто связан с социальной поддержкой, и ждут репортажей. Тошин всё равно там должен быть от редакции. Думаю, и вам стоит там поприсутствовать. Так что вы — с ним.

— В качестве наблюдателей? — спросила Нина.

— В качестве свидетелей. Не дай Бог, конечно, — коротко ответил Архипов. — Но я ещё хочу, чтобы вы посмотрели на министра Чайкину вблизи. Она… особенная. Слишком правильная, если понимаете, о чём я.

Я, похоже, понял, что имел в виду Архипов и коротко кивнул.

Он поднялся, посмотрел на меня, будто собираясь что-то сказать, но передумал.

— Отдыхайте. Завтра с утра — церемония. И будьте начеку.

Он помолчал и добавил уже мягче, почти по-отечески:

— Ребята, будьте осторожны. Чувствую, что мы ещё хлебнём горя с этой всей историей. Всё, до завтра. Жду вас после мероприятия.

Покинув кабинет, мы какое-то время шли по коридору молча. У каждого, казалось, в голове крутилась одна и та же мысль: теперь мы не просто наблюдатели, а те, кто стоит между системой и правдой.

Громов первым нарушил тишину:

— Знаете, Архипов прав. Она слишком правильная, эта Чайкина. Слишком… гладкая. А в идеально гладких зеркалах отражается не человек, а маска.

— Вы её знали? — спросил я.

— Когда-то, — коротко ответил он. — Тогда она только приступила к своим обязанностям. Амбиции, вера, улыбка — всё при ней. Только глаза уже тогда были стеклянные.

Я понял, что он имел в виду. И это только подтвердило мои догадки. Я таких видел. Люди-витрины. Снаружи — улыбка, внутри — строгая инструкция по применению. С самого запуска проекта всеми министерствами руководили, как, впрочем, и по сей день, соратники деда — все семеро. Каждый из них когда-то внёс свой вклад в строительство города: кто с технической стороны, кто с философской. Но все они, как ни крути, выросли из советской системы и несли её отпечаток — дисциплину, иерархию, безоговорочную веру в правильность решения большинства. Возможно, именно это и стало их проклятием? Вполне…

Мы разошлись у выхода.

Нина проводила Громова и Антона взглядом и сказала:

— Завтра в девять за тобой заеду. Иннокентий, постарайся сегодня выспаться как следует. И не забывай, что Петров тебе вообще прописал аж неделю отдыха.

— Постараюсь. Если Совесть позволит, — ответил я.

Машина остановились у подъезда моего дома.

— Ладно… до завтра, Кеша, — тихо сказала она и смущённо улыбнулась.

— Подожди секунду, — сказал я неожиданно для самого себя.

Забежав за угол дома, я наклонился к клумбе, вытащил из кармана швейцарский перочинный ножик, с которым никогда не расставался и срезал несколько цветов — какие попались под руку. Перевязал их резинкой, которую на автомате сунул в карман ещё в редакции в первый день. Вернулся.

— Это тебе. Просто… да просто для настроения, — пробормотал я, протягивая букет.

«Ну всё, Кеша. Сейчас ещё стих прочитай — и можно сдавать тебя в местный Дом Эмоционального Лечения», — подумал я.

Она удивлённо посмотрела, потом тихо рассмеялась, взяла цветы, понюхала, закрыв глаза.

— Весной пахнут… Спасибо, Кеш. — И, чуть покраснев, добавила: — Но ты… теперь точно не выспишься.

Улыбается. Искренне. И в этот момент мне захотелось, чтобы никто и никогда не смог стереть у неё эту улыбку… никакая МИРА.

— Постараюсь, — ответил я, пытаясь вдохнуть побольше воздуха, которого мне сейчас так не хватало. — Но обещать этого теперь уже не могу.

Её машина скрылась за поворотом, а я всё смотрел ей вслед и думал, что на этот раз Совесть просто обязана закрыть на меня глаза.

Дома было по-прежнему стерильно. Никаких запахов, никаких звуков — будто в вакууме. Даже собственные шаги глохли в этом равновесии.

Я включил экран — лента новостей пестрила идеально ровными фразами:

«Система пожаротушения ликвидировала возгорание в промышленной зоне. Жертв нет. Служба Поддержания Среды выражает благодарность всем, принимавшим участие, за оперативность и самоотверженность».

Самоотверженность… Я усмехнулся. Интересно, кого именно благодарят — тех, кто тушил, или тех, кто поджёг?

Я долго бродил по квартире, потом лёг и уставился в потолок. Сон не шёл. В голове всё время крутилась фраза Громова: «В идеально гладких зеркалах отражается маска».

МИРА, как всегда, вмешалась без приглашения:

«Ваше состояние нестабильно. Рекомендовано прослушивание звукового паттерна спокойствия номер семь».

Ага… паттерн. В мире людей это решается с помощью пледа, чая и тишины. Но кто я такой, чтобы спорить с искусственным интеллектом? Да ещё и таким… крутым? Пожалуй, да, крутым.

— Благодарю, я уже спокоен, — сказал я вслух. И впервые мне показалось, что МИРА услышала и поняла сарказм — она не ответила. Или не показалось?..

Я всё-таки уснул, но перед глазами всё ещё было лицо Нины и её тихое, чуть смущённое: «Спасибо…».

Утром город сиял ровным, почти искусственным светом: солнце с трудом пробивалось сквозь купол. Я сидел на лавочке возле подъезда, ожидая Нину. Её машина подъехала ровно в девять. Антон и Громов сидели сзади.

— Церемония начинается в десять, — сказала Нина. — Министр Чайкина лично проводит. Будет прямая трансляция для всего города.

Мы ехали молча. За стеклом проплывали безупречно чистые улицы — идеальный порядок, который уже слегка начинал действовать на нервы. Этот город живёт по чуждым мне законам. Слишком правильным. И это меня раздражало всё больше и больше. Ну не понимаю я, как можно так жить, когда всё по расписанию, и при этом быть счастливым!