Внутри пахло металлом и чем-то кислым — как в старых механических цехах. Гул вентиляции и системы поддержания микроклимата. Мягкое освещение.

На стене — лозунг: «Чистота — форма Совести».

К нам подошёл техник — бледный парень лет двадцати пяти с живым взглядом, но какой-то растерянный.

— Добрый день. Тимур Карапетян, технический аналитик второго класса. Чем могу помочь?

Несмотря на явно армянскую фамилию, внешность его была типично славянской: светлые волосы, голубые глаза, нос — слегка курносый.

Нина протянула ему бланк из папки и объяснила на словах, что от него требуется. Он быстро взглянул, молча кивнул и провёл нас внутрь.

— Машина, которая едва не сбила вас, — сказал он, уже внимательно вглядываясь в бумаги, — утилизирована.

— Ожидаемо, — сказал я. — И не важно, что это улика…

— Поступил приказ. Через два часа после инцидента. В отчёте — «неустранимый сбой контроллера движения».

— Кто подписал?

Он пожал плечами:

— Не знаю. Приказы об утилизации приходят централизованно. Мы не имеем доступа к подписи. Но всё было как обычно.

— И никто не проверял машину?

— Проверяли. Поверхностно. Блок контроля траектории движения не отвечал на запросы аналитического тестера. Посчитали, что вышел из строя — возможно, из-за перегрева. Такого не было ни разу, но в теории допустимо. Однако в этом случае машина должна была остановиться. А здесь — нет. Она продолжила движение по ошибочному вектору, не сбавив хода. Случай уникальный.

— А машина, сбившая министра? — спросил я.

Тимур оживился:

— Её как раз разбирают. В соседнем блоке. Хотите — проведу?

— Именно за этим и приехали, — ответил я.

Блок экспертизы напоминал операционную. На подиуме — корпус машины: передняя часть справа явно со следами сильного удара. На бампере-фаре — запёкшаяся кровь, тёмная, почти чёрная под лампами. Вокруг — диагностические панели, кабели, цифровые индикаторы, мерцающие ритмично, как мониторы в реанимации.

— Мы заметили одну странность, — сказал Тимур, подключая кабель анализатора, висевшего у него на шее, к контроллеру. — За десять минут до инцидента для контроллера пришло обновление микропрограммы. Приходят они обычно по воздуху. Это нормально, так происходит всегда. Но это пришло не с центрального сервера, как положено, а от сервера, который уже давно не активен.

— И где это? — спросил я.

— Промзона. Старый сервер. Когда-то через него шли все пакеты обновлений для старых моделей транспорта. Он числится неактивным уже много лет. Но… сигнал шёл оттуда.

Тимур вывел на экран координаты — серое пятно на карте, в стороне от основных проспектов.

Он указал на это пятно:

— Тут.

— Едем туда, — сказал я.

Он побледнел.

— Там сейчас закрытый сектор.

— У нас открытый допуск, — спокойно ответила Нина.

Тимур кивнул — неуверенно, как человек, которому впервые приходится видеть, что кто-то идёт туда, куда идти «не положено».

Промзона начиналась сразу за кольцевой дорогой. Никаких руин, никакой пыли и, тем более, мусора — аккуратные корпуса, чистые фасады, ровные линии. Всё выглядело прилично, как и в остальном городе, только слишком… безжизненно: ни людей, ни техники. Никакой производственной суеты.

Машина уже свернула на главный проезд, как где-то впереди между зданиями показался дым — густой, тяжёлый, клубящийся чёрным столбом.

Антон напрягся, подался вперёд, глядя в окно:

— Только не говорите мне, что это то самое место…

— Похоже, что да, — ответила Нина, сверяясь с координатами на карточке. — По крайней мере, визуально всё совпадает.

— Прекрасно, мать его, — выругался я. — Ладно, едем туда.

Чем ближе подъезжали, тем сильнее становился запах — горелый пластик, перегретый металл, едкий привкус озона.

Нина быстро что-то набрала на своей карточке.

— По запросу ответ: объект сорок семь, промзона. Инцидент локализуется. Опасности нет.

— Ага… — пробормотал я. — Опасности нет, но и улик, боюсь, тоже. Кто-то очень не хочет видеть тут гостей. Особенно таких, как мы — с вопросами. И этот кто-то уж очень усердно старается замести следы, блин… горелый.

На перекрёстке стояли пожарные машины. Штук двадцать больших красных дронов гудели над крышей, сбрасывая воду из подвешенных баков, словно механические осы, сбившиеся в рой.

Мы вышли из машины — горячий воздух ударил в лицо, пахнул древесной гарью и чем-то электрическим, будто горела не только мебель, но и электроника.

— Сюда нельзя, — сказал кто-то за спиной.

Я обернулся. Высокий мужчина лет пятидесяти в тёмной куртке с эмблемой «Внутренний аудит». На лице — сажа, в глазах — сталь. И бородка. Такая же острая и слегка загнутая вперёд, как у героя Яковлева в фильме «Иван Васильевич меняет профессию». Один в один. Он и внешне был очень похож на него, только ростом пониже и покоренастее.

— Опоздали, — добавил он, пристально глядя прямо на меня. — Думал, успеете раньше.

— А вы кто? — спросила Нина.

— Иван Васильевич.

— Фамилия, случайно, не Бунша? — не удержался я.

Он прищурился и усмехнулся:

— Почти. Громов.

— Тогда уж не Громов, а Грозный. Иван Грозный.

Он рассмеялся негромко:

— А я и есть Грозный. Гроза системы. Скрытая.

Иван Васильевич подошёл ближе, протянул руку:

— Павел Игнатьевич предупредил, что вы упрямы.

— Вы, должно быть, тот самый, кто должен к нам «присоединиться завтра»?

— Да. Но события, как видите, решили иначе. — Он кивнул в сторону пламени. — Похоже, вы шли тем же путём, что и я, только чуть позже. Я предполагал, что сервер могут уничтожить, но, чтобы так… кардинально… И я знал, что вы приедете. Поэтому ждал.

— Знали, что сервер могут уничтожить — и ничего не сделали?

— Иногда, чтобы увидеть, кто поджёг, нужно дать огню разгореться, — сказал он спокойно.

— Красиво сказано.

— По факту — страшно.

Я не люблю, когда умные люди говорят красиво. Обычно это значит, что дела совсем дерьмо. А он говорил так, будто каждый его ответ был диагнозом. Притом неопровержимым. Я ясно понял — этот человек слишком многое видел, чтобы верить в теоретические идеалы.

Я смотрел на дым, на оранжевые отблески в окнах машин и соседних зданий и думал: город Совести, наверное, и правда живой — он умеет прятать свои следы. Антон снимал видео на мой смартфон, Нина стояла бледная, сжав карточку так, что побелели пальцы.

— Значит, у Совести появился хозяин, — сказал я.

Громов кивнул, глядя на постепенно затухающее пламя:

— И хозяин этот — не из тех, кто любит делиться властью.

Он повернулся к нам, стряхнул с куртки пепел.

— Пал Игнатич мне всё рассказал. Ветрова — ты главная. Тошин — представитель прессы. А ты, Иннокентий, — первый извне, кто смотрит на всё происходящее здесь свежим взглядом.

Он погладил свою бородку, кашлянул и резюмировал:

— От этого и отталкиваемся.

Громов повернулся ко мне, задержал взгляд, чуть прищурился:

— Вылитый дед. Я знал его. Хорошо знал…

Он немного помолчал, будто раздумывая, с чего начать. Пламя уже почти погасло, дроны снизились, и воздух от пара стал густым, как туман.

— Твой дед был человек принципа, — наконец сказал Иван Васильевич. — Но понимал, что принцип без сомнения — это уже фанатизм. Мог спорить до потери голоса, а потом прийти через день и сказать: «Ты был прав». Таких немного было. Когда строили Купол, именно он настоял, чтобы Совесть была живой системой. В принципе, это всё вообще его идея — теория, которую решили попробовать воплотить в жизнь. Проверить на практике. В полевых условиях, так сказать.

Он перевёл взгляд на дымящиеся руины и замер, будто глядя не на них, а в далёкое прошлое.

— А что с ним случилось? — спросил я. — Я ни от кого тут не слышал о нём ничего, а самому спрашивать и искать — события помешали.

Громов усмехнулся, но в глазах было что-то тяжёлое.

— Официальная версия — инсульт. Тихо, безболезненно… Кремация. Место захоронения, как у всех, кто здесь ушёл — Поле Тишины. Кладбище, по сути.