Волгин кивнул, поднёс руку к своей карточке… и на секунду замер.

— Объясните мне потом, — тихо произнёс он, не оборачиваясь, — почему в городе, где все стараются делать всё правильно, всегда находится тот, кто делает неправильно — но так, будто это правильно.

Мне вдруг показалось, что он говорит не о преступнике. А о самом Куполе. О городе, который однажды решил, что знает лучше любого человека, что людям нужно.

— Потому, Андрей Николаевич, что даже идеальная ошибка — это всё равно ошибка, — ответил я.

Он нажал.

Экраны мигнули. Список подтверждений остановился, но через мгновение медленно пополз дальше — уже с новыми, длинными паузами между строками. Где-то в системе встала защита от автоповтора. И хотя ещё не был включён режим «две руки», скорость вывода на терминал подтверждённых изменений уже замедлилась, и заметно.

— Сработало, — Антон облегчённо откинулся на спинку стула и довольно посмотрел на Волгина. — Давайте «двойную подпись», Андрей Николаевич.

Тот тут же нажал подтверждение на карточке.

— Всё, поехали к Громову, — сказал он. — И скажем ему, что у нас впервые не версия, а уже практика.

— И ещё, — добавил Антон, пряча модуль памяти в коробку. — Что у нас почти наверняка не один, а двое.

— «Почти», — тихо повторил я. — Это слово мне не нравится. А «Двое» — нравятся ещё меньше.

В коридоре было тихо. Но тишина уже была другая — настораживающая.

Было ощущение, будто в огромном механизме, точном и безукоризненном, вдруг щёлкнуло что-то. Почти неслышно. Но достаточно, чтобы весь этот механизм понял: его заметили. И теперь он будет защищаться.

И мы ждали ответный ход.

Мы уже подходили к выходу из Координационного Центра Совета Совести, когда Архипов резко достал из кармана несколько раз как-то тревожно пискнувшую карточку, мельком глянул на неё и побледнел.

У меня внутри похолодело. За всё время, что я его знал, Архипов бледнел ровно один раз — когда меня самого обвинили в убийстве. Если сейчас он такой же… значит, случилось нечто настолько из ряда вон выходящее, что даже машина Совести не смогла сгладить углы.

— Что-то случилось? — взволнованно спросила Нина.

Он ответил напряжённым голосом:

— Сообщение от Громова. Срочно все — в Министерство Любви.

И обречённо добавил:

— Только не это.

Мы переглянулись. Нина схватила свою карточку, Антон — кейс с модулем памяти.

Волгин коротко бросил:

— Едем.

Министерство Любви находилось буквально по соседству, поэтому не прошло и десяти минут, как мы уже стояли у входа. Над дверью — эмблема: круг, шесть точек, и в центре — большая точка с двумя ладонями, обнимающими сердце.

— Кабинет министра, — сказал ожидающий нас Громов без предисловий. — Мужчина. Ворвался сам. С оружием. Требует личного разрешения министра на союз.

Вот так вот… Мы впервые столкнулись не с тенью преступника, не с кодом в системе, не с чужой подписью — а с живым человеческим отчаянием. А оно всегда опаснее любых схем, методов и алгоритмов.

— Система трижды отказала, он… — Громов на секунду замялся, подыскивая слово. — …похоже, сломался. Это всё, что мне известно.

— Заложники? — спросил я.

— Сама министр, Кроль Елена Андреевна. Надеюсь, пока жива.

Он посмотрел на меня. Взгляд, полный неприкрытой просьбы.

— Ты ведь… там, — сказал он негромко, — вне купола… ты видел такое, да? Террористы, заложники… Я не застал этого ничего, но много раз слышал и видел по телевизору, что на Западе даже люди специальные есть на такие случаи. Чтобы говорить с преступниками и террористами.

Мне стало не по себе: в этом идеально защищённом городе, где всё просчитано, где никто никогда не держал оружия, вдруг понадобился переговорщик. Я — не спецназовец. Но сейчас оказался самым «подготовленным».

— Видел, и много раз, — ответил я. — Я же журналист. А Запад… всё худшее оттуда давно добралось и до нас тоже. В том числе и террористы, захватывающие заложников. Расскажу потом — не поверите. Много чего было. Залы концертные захватывали, не то что…

Я посмотрел на потолок вестибюля. Как будто храм, но вместо росписи — та же эмблема с ладонями и сердцем. На весь потолок.

— Таких людей называют «переговорщик», — я посмотрел на Громова. — Я понял, что от меня нужно, Иван Васильевич. Попробую.

— Попробуй. — Он почти не просил, просто констатировал. — Попробуй, пока не поздно. Всё равно кроме тебя это сделать некому. У нас тут такое впервые за всю историю города.

Я кивнул. Волгин хотел что-то добавить, но промолчал. Нина стояла вся бледная, но тоже не произнесла ни слова. Только в глазах — отчаяние.

Кабинет был на верхнем этаже — просторный, с высоким потолком и мягким рассеянным светом.

Из-за внутренней двери слышался мужской голос — хриплый, отчаянный, но твердый.

— Я прошу не милости! — кричал он. — Я прошу разрешения! Всего лишь разрешения быть с любимым человеком!

Я сделал знак людям в серой форме Хранителей, явно не знавшим, что им нужно делать: никому не двигаться.

В кабинете у стола стояла Елена Андреевна Кроль, немолодая светловолосая женщина лет шестидесяти пяти, одетая в строгий бежевый костюм — бледная, руки подняты ладонями вверх. Но в её глазах я увидел не страх… а вину. И это было самое странное. Напротив — симпатичный молодой человек лет двадцати пяти, ну максимум — двадцати семи, не больше: чёрные волосы, короткая стрижка, одет в привычную уже форму бежевого цвета.

Пистолет дрожал у него в руке, но глаза были сухие, ясные — безумия в них явно не было. Только невыразимое отчаяние. Скорее — как у человека, который долго, слишком долго жил правильно… пока однажды не понял, что от правильности до безысходности один шаг.

— Я сделал всё, — говорил он. — Все анализы. Все проверки. Три года подряд! А система говорит — «некритичная несовместимость». Некритичная! Что это значит, по-вашему? Что любовь можно лечить таблетками? Или дозировать по генетическому индексу?

Кроль пыталась говорить спокойно, но голос её не слушался.

— Андрей, поймите… есть законы, которые…

— Нет! — крикнул он. — Есть только люди! Я живой человек! Я её люблю! И она меня любит! А вы мне даже слова не даёте сказать. Я уже просто устал надеяться…

Всё это я видел сквозь неширокую прозрачную полосу на матовой поверхности стеклянной двери. Я нажал кнопку, и её створки медленно скрылись в стене…

Мужчина с пистолетом, Андрей, как мне стало понятно из реплики министра, резко обернулся.

— Стойте! — крикнул он. — Ещё шаг — и я стреляю!

Я поднял руки.

— Спокойно. Я без оружия.

В этот момент я почувствовал, как в комнате что-то изменилось — будто сгустился воздух. Каждый дальнейший шаг мог стать для меня последним. И всё же я его сделал. Один, другой… Ещё шаг…

— Я не Хранитель. Я просто хочу поговорить.

Он замер, будто не понял. Слово «поговорить» здесь звучало как что-то из другой жизни.

— Кто ты? — спросил он глухо.

— Иннокентий, — произнёс я, стараясь говорить как можно спокойнее. — Можно просто — Кеша. Я журналист, но сейчас — тот, кто хочет понять, разобраться и помочь тебе. Я не буду тебе лгать. Хочешь — садись. Хочешь — стой. Главное, не стреляй. Не делай ничего непоправимого. Никто сюда не войдёт, пока мы разговариваем. Договорились?

Он кивнул, напряжённо, почти незаметно.

Я посмотрел на Кроль:

— Сядьте, пожалуйста. Но не двигайтесь. И ведите себя спокойно.

Она села. А я медленно подошёл ближе, но так, чтобы между мной и Андреем оставалось расстояние.

— Андрей, — сказал я спокойно. — Я ведь не отсюда.

Он прищурился.

— Как это — «не отсюда»?

— Извне. Из-за купола.

Он недоверчиво усмехнулся:

— Врёшь. Сюда нельзя попасть «оттуда».

— Можно, если ты внук того, кто всё это придумал, — ответил я. — Алексей Сергеевич Серов был моим дедом.