Картинка на секунду дрогнула, по экрану прошла горизонтальная рябь, как будто телевизор вспомнил, что он старый. Потом изображение выровнялось. Ведущая повторила: «Просим сохранять спокойствие». После этого эфир сразу же вернулся к расписанию: «Сводка по ресурсам», цифры, какие-то графики.

Я посмотрел на мужчину. Тот не отводил взгляда от экрана.

— У вас часто министры?.. — Я не договорил.

— Нет, — мрачно ответил он. — У нас ничего «часто» не бывает.

В комнату заглянула та же женщина-медик:

— С идентификацией всё. Можете перемещаться. Но лучше — не сейчас.

— Почему? — спросил я.

— Из-за сообщения. По протоколу мы ограничиваем движение в периферийных секторах в первые часы после чрезвычайных уведомлений. Это стандартно.

— Министр — это чрезвычайное уведомление? — спросил я.

— Любая смерть — чрезвычайное уведомление, — ответила она невозмутимо. — В нашем городе.

Мужчина кивнул ей, и та ушла.

— Вы можете ждать здесь, — сказал он. — Либо пройти в холл. Там есть автомат с горячей водой и карта жилых секторов: если хотите, подберите себе район проживания. Дом пока не выбирайте, вам назначат согласно общего списка заселения в районе, который вы выберете. Или вам назначат и район, и дом. Ваш пропуск будет действовать до окончания суток.

— И что со мной дальше?

— Дальше вас пригласят в Городской Центр для беседы. Мы сообщим.

Он встал, сделал шаг к двери, но остановился и повернулся ко мне.

— Вы правда — журналист?

— Да.

— Тогда, — сказал он, будто приняв решение, — совет. Смотрите и слушайте. Но не спешите ничего писать. Здесь не приветствуются поспешные выводы.

В холле пахло кипятком. Автомат для воды, как назвал его Хранитель, был смешной — хромированный цилиндр, внизу которого торчал кран с красной ручкой, как в древнем купейном вагоне. На стене висела большая карта города: круг, разбитый на сектора, от центра — кольца, похожие на годовые на спиле дерева. Если я правильно сообразил, то красный крестик обозначал местоположение здания, в котором я сейчас находился. Почти все дома на карте, находящиеся ближе к периметру, были отмечены голубым цветом. Выходит, незаселённые — именно они?

На стойке лежала газета. Настоящая — плотная, серая, крупный шрифт. ГОЛОС ЭХА. Дата: 2 июня 2021 года. Под шапкой — четыре колонки, заголовки сухие:

«Норма воды в секторе-3 выполнена на 102%»

«Комитет Знания объявляет набор на курсы инженерной переподготовки»

«Красная зона на северном периметре закрыта на профилактику»

И в самом низу:

«Официальное сообщение. Введён режим ясности в рамках сектора 4»

Я провёл ладонью по бумаге. Она была тёплой, будто только что из типографии.

Дверь открылась бесшумно. В холл вошёл тот самый мужик, что первым меня заметил. Снял шапку, растерянно огляделся, увидел меня, подошёл и встал рядом, не глядя, будто мы старые знакомые.

— Гаврилов я! Егор! Служба периметра! — громко произнёс он, будто пытался вылечить мою амнезию.

— Серов, — ответил я. — Иннокентий. Журналист «оттуда».

Он кивнул на экран, где всё ещё бегали цифры.

— Видал?

— Видал.

— Тридцать лет такого не было, — сказал он. — То есть — вообще не было. Я с самого начала тут. Министры у нас… да какие там министры… — Он запнулся. — У нас всё по распорядку.

— А сегодня — нет?

Гаврилов не ответил. Помолчал несколько секунд. Потом сказал:

— Ты чаю хочешь?

Я кивнул.

Мы пили кипяток из белых стаканов, похоже, керамических. На стойке висела табличка: «Сахар — по индивидуальной разнарядке». Сахара не было.

Ладно, потом разберусь, что это за разнарядчики такие, что сахар зажимают.

— Скажи, — спросил я Гаврилова. — У вас здесь милиция называется «Хранители Совести» — это что, официальное?

— Ну да, — сказал он. — Они следят, чтобы было по совести.

— И как это — «по совести»?

Гаврилов посмотрел на меня с усталой улыбкой.

— По совести — чтобы всем хватало и никому не было стыдно. — Он пожал плечами. — А у вас там что, сейчас не так разве? А, ну да… Моя милиция меня бережёт. Как же давно это было…

Он облокотился на стойку, посмотрел на мои руки.

— Тебе дадут жильё, пока разберутся, — сказал он. — На окраине. Там пусто, но свет и вода есть. Хочешь — я провожу.

— Хочу, — ответил я просто.

Как только я получил данные по моему временному месту жительства, мы вышли на улицу. Туман начал рассасываться, купол над городом был почти невидим — только если смотреть по касательной, можно было заметить тонкую дрожь воздуха высоко-высоко. Фонари равномерно освещали улицу. Где-то далеко в центре тихо звенели колёса трамвая — звук, знакомый с детства.

— Трамвай? — спросил я.

— Есть, — сказал Гаврилов. — И троллейбус есть. И всё есть. — Он усмехнулся. — Только людей не хватает.

— Потому и окраина не заселена?

— Ага. Вся жизнь — ближе к центру, — сказал он. — Там всё и происходит.

— А что «всё»?

Гаврилов снова не ответил. Мы шли вдоль забора — чистый, свежевыкрашенный, без граффити, без объявлений, как почти везде там, «снаружи». В одном месте висела металлическая табличка: «Сектор 7. Граница обслуживания». Под ней мелкими буквами: «Ответственный — Служба подкупольного обеспечения».

— Скажи, — сказал я, — у вас есть газета? Телевидение есть? Радио?

— Есть, — сказал он. — Всё по расписанию. — Он помолчал и добавил: — И по мере.

— По мере?

— Тут у каждого своя мера. — Он поморщился. — У нас так всегда.

— В редакцию газеты подскажешь как попасть? — спросил я Гаврилова.

— Центр. Там у любого спросишь, все знают, — моментально ответил он.

Дальше мы шли молча, и уже минут через пять подошли к одному из домов, один в один как те, что я увидел тут впервые. Возле дома — клумбы с цветами, две лавочки, похоже, из пластика. Мы зашли в пустой подъезд. Внутри — чистые ступени, в углу аккуратно висят новые почтовые ящики с номерами. Квартир, похоже, было по две на каждом этаже. Гаврилов поднялся со мной на второй этаж, тут же открыл дверцу с электрическим щитком, вмонтированным в стену, вставил мою карточку в прорезь.

— На сутки хватит. Потом тебе дадут постоянную. Или не дадут — как решат.

— Кто решит?

— Те, кто решают, — сказал он просто.

Мы стояли в пустом коридоре квартиры, которая теперь была моим домом. Временным, или постоянным — дальше будет видно. Тишина была такая, что слышно, как где-то в стене журчит вода. Гаврилов надел шапку.

— Я на периметр, — сказал он. — Работа. Если что — в Пункт учёта придёшь, спросишь меня.

— Спасибо.

Он уже повернулся, но вдруг снова посмотрел на меня:

— Ты не удивляйся, если тебя будут разглядывать. Здесь внешних не бывает. Я давно на обслуживании периметра, так что знаю. И… — он поискал слово, — и министры тут обычно не умирают. И вообще…

Он резко повернулся и ушёл, быстро спустившись по ступенькам.

А я впервые за последние сутки оказался один. И только тогда почувствовал, насколько устал. Устал не от дороги — от неизвестности. В квартире было не холодно. На столе — лист бумаги и простой карандаш. В углу — радиоточка, похожая на те, что были почти во всех советских квартирах. Только там была ручка громкости, а на этих коробках с вращающейся шкалой были деления и семь маленьких белых точек. Я крутанул ручку. Динамик зашипел, и спокойный голос без интонаций произнёс:

— Официальное сообщение. Введён режим ясности в секторе 4. Просим жителей воздержаться от перемещений без необходимости. Напоминаем, что все вопросы можно адресовать Хранителям Совести.

И тут радио зашелестело и тот же голос сообщил уточнение, что личность погибшего подтверждена, причина смерти устанавливается.

— Совет выражает соболезнование семье и просит жителей сохранять спокойствие.

Музыка вернулась. Та же, только теперь ещё тише.

Я провёл ладонью по лицу и подумал о пустых домах на окраине, об идеальном асфальте и ровно растущей траве. О том, как легко я шёл после того, как Купол меня принял. О семи точках на значке. О том, что министр — это не просто должность, а часть механизма, где всё подогнано к совершенству.