Покончив с обедом, мы встали и пошли к выходу, оставив лотки на столе: к нему тут же подкатил робот, напоминающий большой высокий ящик без крышки. Он собрал всё со стола своими манипуляторами, торчащими из цилиндрического возвышения над ящиком, сложил всё в нишу и укатил куда-то за длинную ширму у дальней стены, прихватив по пути ещё пару подносов с соседнего стола.

Далее, маршрут был в направлении аптеки: как я понял из слов Нины, необходимо было получить по карточке полагающиеся ей какие-то корректоры. И аптека всё равно была по пути «стандартного маршрута». Мы прошли по аллее к невысокому зданию с небольшой зелёной вывеской «Аптека». За стойкой — слегка полноватая женщина лет пятидесяти с невыразительным лицом и скучающим взглядом. Нина поздоровалась, и та провела нас в зал, где на стенах рядами висели прозрачные кассеты с разноцветными капсулами. Цветов было немного — белые, серые, бледно-голубые.

— Подбор корректоров, — объяснил Антон. — По назначению специалиста.

— Корректоров чего? — спросил я.

— Состояний, — спокойно ответила женщина-фармацевт. — Лёгкая тревога, недосып, сезонное снижение тонуса. Малые дозы, точные. Корректоры помогают держать фон ровным, чтобы не было резких колебаний.

То есть здесь даже плохое настроение ремонтируют, как потёкший кран. Впрочем... иногда и я бы не отказался.

— Резких… колебаний, — медленно повторил я. — Чтобы никто внезапно… — Я оборвал фразу. Внутри усиленно засосало под ложечкой.

— Внезапности опасны, — сказала Нина так, будто что-то или кого-то цитировала. — Чем меньше случайностей, тем меньше страха.

Ну да. Особенно когда они касаются министров и случаются два раза за сутки.

— И смерти, — тихо сказал я.

— И смерти, — также тихо повторил Антон.

Фармацевт протянула Нине коробочку: та кивнула, не раскрывая, убрала в сумку.

— Для вас? — спросил я.

— Да, для меня, — ответила Нина.

— Вы тоже… корректируетесь?

— Все корректируются, — сказала она. — У каждого — своя коррекция. Индивидуальная.

— И давно у вас так?

— Двадцать лет, — ответил Антон. — С тех пор, как город вышел на стабильный режим.

— И что, за двадцать лет — ни одного… — я подбирал слово, — ни одного «внезапного»?

— Периодически — старость, были неизлечимые, — сказал он. — Но «внезапных» — нет. Город не любит неожиданностей.

Я почувствовал, как в голове начала формироваться тревожная мысль: «Вчера вечером — одна «внезапность». Сегодня утром — ещё одна. Тенденция, однако».

— Пойдём, — сказала Нина, повернувшись ко мне. — Вы хотели увидеть площадь.

Площадь Согласия была круглой, как огромная арена. В центре — семь низких пилонов дугой, как половина кольца. На каждом — небольшая табличка из матовой стали: «Смирение», «Благодарность», «Спокойствие», «Труд и Смысл», «Мера», «Чистота», «Любовь». У «Чистоты» лежали живые цветы — простые, белые. У «Смирения» — свежая лента.

— Вчера вечером, — сказала Нина, — цветов приносили чуть больше. Сегодня — меньше. Люди возвращаются к ритму.

— «Смирение» — это был Левицкий, — произнёс я. — Николай Сергеевич.

— Да, — кивнул Антон.

— И «Чистота» — Арзамасцева. Виктория Леонидовна.

— Да.

У нас площади постоянно заполнены людьми: просто гуляющими, читающими на многочисленных скамейках по периметру, катающимися на роликах или самокатах и играющими детьми. Там площадь — это жизнь. Тут же я не увидел на площади ни одного праздно прогуливающегося или ребёнка. Только однажды видел, как упал, споткнувшись о бордюр, малыш лет пяти и женщина, ведущая его за руку, подняла его. Они просто молча пошли дальше. Мальчик даже не захныкал, а на лице у мамы — маска равнодушия. Дети, которые не плачут… всегда настораживают. Или я слишком привык к нормальному миру, где ребёнок орёт, если ему не дали мороженое. Но, похоже, что хорошее настроение у них тут не просто ограничено, — оно вообще под запретом.

Мы молчали. На противоположной стороне площади стояло огромное здание с длинными вертикальными стеклянными панелями. На входе — семь знаков, как на моих карточках.

Круглая эмблема: два контура, а внутри — сеть из семи точек, соединённых пунктирными линиями. Шесть небольших точек по кругу, а центральная точка — крупнее остальных, будто узел, к которому всё сходится. В ней — знак самого министерства.

У каждого — свой, но выполнены в одном ключе: простые, понятные, с ладонью в центре.

У Смирения — ладонь, прикрывающая пламя.

У Благодарности — ладонь, поддерживающая Солнце.

У Спокойствия — ладонь, опущенная на поверхность воды, как бы удерживающая волны.

У Труда и Смысла — ладонь, сжимающая молот.

У Меры — две раскрытые ладони, обращённые друг от друга, как чаши весов.

У Чистоты — ладонь, на которой стоит прозрачная чаша с водой.

У Любви — две ладони, как бы обнимающие сердце.

Эмблема Совета Совести выглядела так же, но в каждой из семи точек одинакового размера был свой знак. И все они тоже соединялись в единую сеть.

— Там собирается Совет? — спросил я.

— Да, — сказала Нина. — Когда нужно обсудить хрупкое.

— Хрупкое?

— То, что не любит громких голосов.

Я присел на край пилона «Мера» — не прислоняясь, чтобы не оставлять следов. Ветер слегка трогал волосы — ветер, наконец, был ветер, а не дозированное движение воздуха. Интересно, это только тут, на площади так?

Я сидел и думал: «Два министра — вчера и сегодня. Подряд. А город — продолжает жить своей жизнью».

— Иннокентий, — позвала Нина. — Нам пора.

— Подождите минуту, — сказал я. — Ещё один вопрос. Чисто теоретический.

Они внимательно посмотрели на меня.

— Говори, — сказала Нина.

— Если в городе двадцать лет не было «внезапностей», — я машинально вынул из кармана свой блокнот, — значит, кто-то следит, чтобы их не было. Я правильно понимаю?

— Мы все следим, — ответила Нина.

— А если кто-то захочет, чтобы «внезапность» была? — спросил я. — Теоретически.

Нина встретила мой взгляд прямо.

— Тогда он столкнётся не с человеком, — сказала она. — А с системой. И проиграет.

— «Система» — это кто? — не отступал я.

— Город, — коротко ответил Антон.

Я только кивнул, но слова «внезапность» и «система» по-прежнему не давали мне покоя.

По дороге в редакцию мы ещё прошли мимо «Института Труда и Смысла». Через стекло было видно: в зале люди, одетые в коричневую форму, стояли у нескольких длинных столов в центре и что-то собирали. У входа висел информационный экран: «Набор на курсы переподготовки. Заявки — по мере». И тут «по мере»? Похоже, это слово было здесь почти молитвой.

— Работа у нас — это не только производство, — сказал Антон, проследив мой взгляд. — Это способ не потерять смысл.

— И как вы понимаете «смысл»?

— Смысл — это когда вечером не стыдно за прожитый день, — ответил он. — Не когда тебя хвалят, а когда ты сам чувствуешь.

— Но без гордости, — тихо добавила Нина. — У вас не так разве?

— Потому что гордость — у вас преступление, — сказал я.

— Не преступление, — покачал головой Антон. — Риск.

— Риск раскачки, — добавила Нина.

Господи, как же у них тут всё запутано? Из благих намерений сделать «фетиш» — это надо умудриться.

Мы пошли дальше. В одном дворе дети занимались на площадке — пятеро подростков лет двенадцати в одинаковых серых футболках сидели прямо на траве и делали упражнения, похожие на дыхательную гимнастику. Тренер говорил тихо, дети слушали внимательно.

— А у вас дети смеются? — спросил я. — Хоть иногда?

— Смеются, — Нина позволила себе еле заметную улыбку. — Но не над другими.

К вечеру город стал теплее — не светлее, именно теплее. Люди шли домой в том же ритме, в окнах зажигался ровный свет. Мы вернулись в «Голос Эха».

На пороге главред остановил нас: