— Почему у вас нет вывесок? — спросил я, когда мы миновали стеклянный фасад с матовыми панелями.

— Почему нет, они есть, —Антон показал на узкую табличку у входа: «Дом Заботы».

— А если человек не знает, где этот Дом Заботы?

— У нас таких нет, — спокойно ответила Нина, пожав плечами.

Ага… Наверное, потому что тут даже потеряться — нарушение баланса. Интересно, а у них есть штрафы за это?

Внутри Дома Заботы совсем не пахло больницей. Просто сухой чистотой, без всякой больничной химии и лекарств. Сидевшая за стойкой девушка лет двадцати пяти улыбнулась и кивнула нам. Форма — такого же покроя, как у Нины, только белая. Мы прошли в зал с приятным, не давящим равномерным светом. Никаких очередей, никакой суеты. Люди приходили, прикладывали ладонь к тонкой панели на стойке у входа, садились в кресла, стоявшие вдоль стены длинного коридора. К сидевшим бесшумно подъезжал маленький белый аппарат, тихо жужжал, очевидно, что-то считывая, мигал зелёным и уезжал дальше.

— Сканеры базовых параметров, — пояснил Антон, видя мой немой вопрос. — Давление, пульс, микроанализ дыхания.

— Самообслуживание? — уточнил я.

— Скорее — самонаблюдение, — поправила Нина.

Мимо прошёл мужчина лет сорока. Он взглянул на мою карточку, которую я вертел в руках, полученную утром от Нины, задержался на секунду и тихо сказал:

— Добрый день.

— Добрый, — ответил я.

В глаза мне он даже не взглянул — только на карточку. Я понял: это не приветствие, а формальность. Так они отмечают друг друга — по цвету допуска, по рангу. Вот она, местная вежливость: здороваются не с тобой — со статусом. А ты, Кеша, просто держатель карточки.

Я посмотрел на Нину:

— Это у вас такая форма вежливости?

Она слегка улыбнулась:

— И то, и другое. Цвет карточки показывает уровень допуска. У вас — чёрный.

— А чёрный что означает? Какой допуск?

— Адаптация.

— А у вас какой цвет и допуск?

— Серый. Служебный.

— А если прозрачный, без цвета?

— Тогда — без статуса. Но так не бывает.

Она сказала это так спокойно, без тени иронии, что я сразу понял: тут статус действительно имеет приоритетное значение.

— Смерть министра Чистоты… — начал я, но Нина остановила меня едва заметным кивком головы. Над стойкой замигала надпись: «Разговоры — вполголоса».

Мы молча прошли до конца коридора и пересекли зал, в глубине которого была стеклянная дверь с надписью: «Бюро гармонии физиологических показателей». Нина приложила ладонь к панели, и дверь беззвучно отъехала в стену.

Дежурный врач встретил нас без тени удивления — будто журналисты тут появлялись каждый день. На бейджике значилось: «д-р А. Кривошеин, отдел гармонии физиологических показателей».

— По делу Арзамасцевой, — сказала Нина.

Он кивнул, не спрашивая, откуда мы.

— Медзаключение официально утверждено, — произнёс он ровно. — Причина — внутренний разлад, переходящий в полную дисгармонию.

— Это что, диагноз? — уточнил я.

— У нас диагнозов нет, — пояснил Кривошеин спокойно. — Есть отклонения от нормы баланса.

Он взял прозрачную пластину, напоминающую планшет — на ней светилась схема человеческого тела, разделённая на зоны разного цвета.

— У каждого гражданина — собственный профиль баланса. Показатели контролирует МИРА.

— Матрица Интегрального Регулирования и Анализа? — переспросил я.

— Да. Она корректирует состав рационов, режим, нагрузку, эмоциональные стимулы. Всё, чтобы сохранить равновесие.

— То есть вмешивается в биохимию?

— Поддерживает её, — сухо ответил он. — Но иногда случается сбой.

— И вы считаете, что Арзамасцева умерла из-за сбоя?

Кривошеин посмотрел мне прямо в глаза, не моргнув:

— Сбоев не бывает. Бывают слишком сложные люди.

— Простите, но это звучит как-то совершенно не по-медицински, — заметил я.

Он пожал плечами.

— Но ведь медицина и этика неразделимы.

Он передал Нине небольшую капсулу с голографической наклейкой.

— Вот краткая сводка. Для публикации — только после утверждения Хранителями Совести. По Левицкому полный результат будет завтра.

Мы вышли. На улице было тихо, даже слишком — ни разговоров, ни шагов. Только мягкий гул из глубины города, будто дыхание металла.

Я посмотрел на плёнку.

— «Внутренний разлад». Красиво звучит.

— У нас не любят слова «смерть», — сказала Нина. — Считается, что это грубо.

— А грубость — тоже нарушение баланса?

— Конечно, — ответила она, и на этот раз не улыбнулась.

Я остановился:

— И всё-таки, если баланс определяет всё, то кто решает, где граница?

Нина тоже остановилась и посмотрела на меня:

— Это решает сам человек. Просто с помощью МИРЫ.

— А если человек решит не так?

— Тогда МИРА исправит.

Она сказала это спокойно, как будто речь шла о смене фильтра в кондиционере.

Я шёл и думал: если система умеет исправлять, значит, умеет и ошибаться. Вот только кто решит, когда это — ошибка?

— Зайдём, время перекусить, — неожиданно сказал Антон, кивнув на одноэтажное здание метрах в ста впереди справа. — Распределитель рядом.

Распределительный Центр внутри выглядел так, как будто скрестили супермаркет и лабораторию. Никаких прилавков, только полузакрытые ниши и короткие очереди к терминалам. Люди прикладывали карточку — и получали лоток, который буквально через несколько секунд выезжал из ниши по конвейерной ленте. В каждом — разные наборы: кому-то — салат и рыба, кому-то — каша и котлеты, кому-то — суп и маленькая квадратная булочка без запечённой корочки.

— А где меню? — спросил я.

— У тебя на карточке, — сказал Антон. — Всё строго индивидуально.

— А если… если вдруг я хочу что-нибудь другое?

— Другое? — Нина удивлённо посмотрела на меня.

— Ну да… Например, я сейчас очень хочу жареную картошку и стакан томатного сока.

— Тогда вам, Иннокентий, нужно поговорить со специалистом, — она чуть улыбнулась. — Иногда «очень хочу» означает «очень устал».

Интересно, как они объяснят такое человеку, который хочет всего лишь жареную картошку? Вот просто. До чёртиков хочет. Но… ладно, у них тут свои тараканы.

— И у каждого — свой набор?

— Ну да, — кивнул Антон. — Мера — это не одинаковость. Мера — это соответствие.

Я получил свой лоток. Картошки, понятное дело, там не было и в помине: в нём оказались перловка, тушёные овощи, крошечная баночка соуса и бледно-зелёный напиток в прозрачном стакане.

— Напиток дня, — сказал Антон. — Не переживай, нормальный.

Я понюхал — пахло мятой и чем-то терпким, будто травой после дождя.

— Ладно, пусть так. Но… это всё — бесплатно? — уточнил я.

— А, ну да… деньги… — сказала Нина, словно вспоминая что-то. — Нет, ничто не бесплатно. Просто у нас другие расчёты, не как там у вас.

Я смотрел на неё удивлённым взглядом.

— Просто участие, — отрезала она. — Позже поймёте.

— И всё-таки, — попытался настоять я.

— Ты принимаешь участие в жизни города, получаешь всё необходимое, — пояснил за Нину Антон. — Деньги не просто не нужны, они — зло.

— Деньги ведут к нарушению баланса, — добавила Нина, — это же очевидно.

— Коммунизм, да и только, — буркнул я, распечатывая пакет с одноразовой вилкой и ножом.

Мы ели молча. Если бы мне такую перловку подсунули там — я бы обиделся на полгода. А тут — ем и думаю, что не так уж и плохо. Опасная тенденция. Но перловка оказалась неожиданно съедобной, соус — в меру острым, как я люблю, а напиток, несмотря на его пугающий цвет, не только вкусным, но и бодрящим. В зале тихо разговаривали. Ни единого громкого голоса. На стене — экран: «Сводка ресурсов». В конце строки коротко мелькнуло: «Сектор 4. Режим ясности — снят».

— «Режим ясности» — это что у вас? — спросил я.

— Ограничение перемещений до завершения первичных проверок, — ответил Антон.

— Из-за смерти министра Чистоты?

Он кивнул. Нина посмотрела на меня внимательно, но промолчала.