«Сегодня утром в своём рабочем кабинете обнаружен мёртвым министр Меры Аркадий Степанович Буров. По предварительным данным, причиной смерти стало нарушение режима фототерапии в индивидуальной капсуле «Гелион». Инцидент представлен как несчастный случай. Система контроля подтвердила легитимность сессии терапии».

Никто не произнёс ни слова.

Шестой.

И каждый раз — по-другому. Если это почерк — то он у убийцы чертовски разнообразный. Если это логика — то она слишком хладнокровна, чтобы быть человеческой. Но и слишком изобретательна, чтобы быть машинной.

— «Несчастный случай», — тихо повторил Громов. — И снова «подтверждённый протокол»…

В кабинете стояла та же тишина, что утром, — но теперь она уже действительно казалась зловещей.

— Едем, — резко сказал Архипов. — Я на своей. У меня потом ещё дела.

Мы сели в машину Нины и поехали в Министерство Меры.

Что на этот раз? Тоже «несчастный случай»? — думал я, глядя в окно. Уж слишком в этот раз всё гладко и указывает именно на это. Не подкопаешься.

Дорога заняла меньше десяти минут — с транспортом тут под куполом не было таких проблем, как там, снаружи. Легковых машин тут было в разы меньше: город Эхо вообще не знал такого понятия, как пробки.

Министерство Меры находилось недалеко, тут же, в центральном секторе — строгий, почти безликий комплекс из матового стекла и серого композита. Здание выглядело как идеальный параллелепипед, без единого излишества. Всё — в точности, до миллиметра. Мера, мать её…

Над главным входом — уже привычная эмблема: круг, шесть точек по периметру и одна, большая, в центре. В ней — две раскрытые ладони, обращённые друг от друга, как чаши весов. При солнечном освещении (если его вообще можно так назвать) знак казался почти живым — металлические линии мягко отражали свет купола, и ладони будто медленно поднимались и опускались, сохраняя равновесие.

— Символично, — пробормотал я. — Мера во всём, даже в архитектуре. И ведь какое-то время это, наверное, успокаивает — жить в мире, где всё поддаётся измерению. Пока не дойдёшь до вопроса «а сколько стоит человеческая ошибка?». Тут ответа нет. А значит — и меры тоже нет.

— И в смерти, похоже, тоже, — тихо добавил Громов.

Мы вошли внутрь. Там было тихо и… монотонно, что ли... Даже запах — нейтральный, чтобы не отвлекал ни на что. Белые панели стен сливались с потолком, освещение не имело источника — просто мягкое равномерное сияние.

Архипов шёл первым, показывая дорогу.

— Тело уже увезли, — сказал он, читая что-то на своей карточке. — Но капсулу Гелион не трогали.

Мы вошли в кабинет Бурова, и… ну кто бы сомневался! Я сразу увидел Волгина. Он стоял у стены, неподвижный, как тень, — руки за спиной, взгляд прикован к прозрачной капсуле у дальней стены. Он не просто стоял — он ждал. Как будто знал, что мы придём и увидим именно то, что увидели. И я подумал, что, возможно, он тоже боится. Не за себя — за систему, которую строил вместе с дедом.

Громов сухо с ним поздоровался, мы лишь кивнули.

— Несчастный случай, — сказал Волгин ровным голосом. — По крайней мере, так это выглядит.

Капсула напоминала вертикальный саркофаг из матового стекла — внутри мягко переливался янтарный свет. Громов подошёл ближе, провёл пальцем по сенсорной панели. Тусклый внутренний свет сменился с голубоватого на холодный белый, и я сразу увидел след — поверхность стекла внутри будто оплавилась. Даже через слегка матовую прозрачную дверь чувствовался запах чего-то неприятного — перегретый металл и местами оплывший пластик.

— Капсула «Гелион», — сказал Волгин, не отрывая взгляда от капсулы. — Индивидуальная. У Бурова был стандартный лимит на один сеанс в неделю и два дополнительных в месяц с октября по март включительно.

— Зимняя надбавка по предписанию, — уточнил он, посмотрев на меня, как бы поясняя.

Громов набрал какую-то комбинацию на панели и сбоку капсулы показалась узкая распечатка.

Он посмотрел на неё и сказал:

— По регламенту температура должна подниматься постепенно — не выше сорока восьми. Но здесь она превысила шестьдесят. А дальше, похоже, регулятор пошёл в разнос: иначе как ещё объяснить, что всё внутри так оплавлено?

— Почему защита не сработала? — спросила Нина.

— Сработала, — ответил Громов, глядя на график. — Но на пять секунд позже. Этого оказалось достаточно, чтобы Буров потерял сознание. Дальше — повышенная температура завершила дело.

Нина тихо всхлипнула. Архипов что-то быстро пролистывал на карточке, морщился.

— Всё штатно, — сказал он наконец. — Запись чистая. Ни ошибок, ни вмешательств. Просто… чрезмерный нагрев.

Громов нахмурился.

— То есть снова идеально чисто. Без следов, без причины.

— Да, — коротко ответил Волгин. — Слишком чисто. И подпись моя, как я полагаю, присутствует?

Он говорил спокойно, но в голосе слышалось беспокойство и — усталость, что ли — от всего происходящего.

— На этот раз нет, — добавил Громов тихо. — Выходит, система управления капсулой просто дала сбой? Если бы не предыдущие смерти — поверил бы. Но сейчас… Не верю. Ни на грамм не верю. И эта смерть слишком идеальная — не подкопаешься. В жизни ошибки техники неизбежны. Но сейчас… будто кто-то специально стирает их всех.

Я посмотрел на капсулу. На боковой панели всё ещё светилось бледно-оранжевым слово «ГЕЛИОН».

Как символ солнца по рецепту.

— Подпись Координатора отсутствует, — сказал я. — Но её и не должно быть. Выходит, что или действительно всё чисто, и это техническая неисправность, или же преступник понял свой прокол с подписью в случае с доставкой робота и на этот раз не повторил ошибки.

— Похоже на то, — задумчиво протянул Громов.

Через час мы все, включая Волгина, сидели в кабинете Архипова, как в тот день, когда Главный Координатор выдвинул мне обвинение.

Все сидели с задумчивым видом: каждый явно пытался понять происшедшее и связать смерть Бурова с предыдущими смертями. Нельзя сказать, что мы к ним уже привыкли. Но убийца будто сдавал экзамен и метил на золотую медаль: каждое новое убийство было «чище» предыдущих.

Архипов первым нарушил молчание:

— Итак, мнения?

Громов кивком указал на меня: говори.

— Нам нужен не ещё один спор, — сказал я. — Нам нужен порядок действий. Простой. По пунктам.

— Давай, — коротко бросил Архипов.

Я посмотрел на Антона. Тот понял, разложил свои записи и сел поближе к терминалу:

— Пункт первый: отключаем «автоподтверждение».

Он вкратце объяснил, что имеется в виду и продолжил:

— Если кто-то однажды «вбил» шаблон подписи в процедуру согласования, система и дальше будет ставить галочки сама. Значит, сегодня же, сейчас же — только ручной режим. Любое «добро» системы теперь только через двух живых людей.

Волгин медленно кивнул:

— Сделаю. Двойная подпись: я и мой зам, Никифоров Игорь Фёдорович. Или я и Громов, Архипов — как скажете. И второе: я переведу все подтверждения на «только при физическом присутствии». Без удалённого доступа. Неудобно, но другого выхода я не вижу. Придётся так, пока преступник не будет найден.

Я заметил, что, по сути, сейчас впервые не из моих уст прозвучало это слово — «преступник». Как будто все смирились с тем, что эти шесть смертей уже далеко не случайны.

— Пункт второй, — подхватил я. — Полная проверка журналов всех подтверждений за последние два месяца. Время, терминал, кто был рядом. И сравнить с нашими «окнами» — восемнадцать-двадцать. Если совпадения есть — это уже зацепка, и хорошая зацепка.

— Я возьму на себя, — сказал Антон. — Мне нужен доступ в Центре Координации ко всем резервным копиям. Без исключения.

Волгин глянул на него внимательно:

— Доступ получите. Но ни одной копии наружу, — он перевёл взгляд на Архипова. — Только в закрытый модуль памяти. И сразу копирование на отдельный носитель у вас, Павел Игнатьевич. С полным физическим уничтожением модуля памяти. Договор?

— Договор, — кивнул Архипов. — Всё, что копируем — дублируем у меня. Допуск к диску для анализа — только с моего личного разрешения.