— Это уже из области фантастики, — буркнул Громов. — Тут такие вмешательства исключены.

— Исключены не значит невозможны, — ответила Нина, потирая лоб. — Вредоносный код? Вполне возможно. Любая система уязвима, особенно если строилась людьми, а не богами.

Я сидел молча. Они спорили, перебивая друг друга, а у меня в голове всё время крутилось: кто-то слишком хорошо знает, как устроен город. И этот кто-то — как минимум из тех, кто стоял у истоков.

Антон будто подтвердил мою догадку. Он сжал кулаки:

— Может, это вообще кто-то из верхнего управления? Или из тех, кто замещал министров, пока те… ну, вы поняли.

— Может, — ответил Громов. — А может, кто-то из старых инженеров, кто ещё помнит исходные коды и протоколы. Или программисты, которых списали как «неподходящих».

Он усмехнулся безрадостно.

— Такие, знаешь ли, обиды не забывают.

— А может, фанатики? — вставила Нина. — Не смейтесь, я читала, это те, кто верит, что система утратила «чистоту» и хотят вернуть её в первоначальный вид.

Антон криво усмехнулся:

— Да тут не до смеха. Вполне могут и эти твои фанатики. Или, наоборот, кто-то из тех, кто хочет всё обрушить. Чтобы доказать, что равновесия не существует.

— Я, например. Кофе — фигня, по сравнению с революцией, — я попытался хоть немного разрядить обстановку.

Никто даже не улыбнулся.

— Версий хоть отбавляй, — подытожил Громов. — Вот только каждая из них требует доступа туда, куда обычный человек даже взглядом не доберётся.

Мы замолчали.

Ответа не было. Только монотонное гудение купола за окнами, похожее на дыхание сложнейшего механизма.

До Главного Управления мы добрались молча. Каждый думал о чём-то своём, переваривая происшедшее и выстраивая версии. Купол над городом, казалось, стал ниже, а свет — тусклее. Всё вокруг выглядело так же правильно и чисто, но в этой стерильности теперь чувствовалась угроза — ровная, холодная, как сталь клинка.

Громов провёл нас в свой кабинет — небольшая комната, простой, но удобный стол, шкаф, заставленный книгами и папками, обычные стрелочные часы на стене, кресло у стола, три стула и тишина.

Он включил терминал и запросил подтверждение лабораторного протокола. На экране тут же появилась почти та же формулировка, что и на распечатке дрона-анализатора, только теперь с отметкой «Подтверждено».

— Есть подтверждение. Значит, уже четыре, — произнёс он тихо.

Я кивнул:

— А на конверте — подпись. И почерк моего деда.

Нина медленно опустила взгляд:

— Алексей Сергеевич Серов.

Я не ответил. Только почувствовал, как что-то холодное поднимается изнутри по венам будто лёд, а не кровь.

Громов вздохнул, потёр виски:

— Отдыхать нам всё равно не дадут. Архипов уже прислал сообщение. Срочно вызывает.

Он показал экран своей карточки — короткая строка: «Серов, Ветрова, Тошин, Громов. Срочно ко мне».

— Ну что, — сказал Иван Васильевич, поднимаясь. — Пошли. Похоже, нам предстоит сегодня играть с Совестью в пинг-понг: вопросы-ответы.

Мы шли по коридору к кабинету Архипова. Даже шаги Нины, обычно чёткие и отмеренные, теперь звучали глухо, будто под ногами не пол, а плотный слежавшийся снег.

Дверь в кабинет была приоткрыта. Архипов стоял у окна, глядя куда-то вдаль, руки за спиной. За его плечом виднелось серое небо купола. Казалось, будто он мысленно разговаривает с самим городом, будто застывшем в ожидании.

— Проходите, — произнёс он, не оборачиваясь. Голос сухой, без интонаций. — Главный Координатор сейчас прибудет.

Мы переглянулись. И только Громов еле заметно ухмыльнулся.

Через несколько минут дверь кабинета скользнула в сторону, и в проёме появился человек, которого никто из нас раньше не видел. Разве что, за исключением Громова, судя по его реакции.

Высокий худой мужчина в форме чёрного цвета, без знаков отличия. Лицо спокойное, словно высеченное из камня. Волосы серебристые, зачесаны назад. Возраст определить было невозможно — от пятидесяти до семидесяти. Но глаза… глаза выдавали больше, чем нужно. В них не было холода — только усталое знание, как у человека, который слишком долго наблюдал за порядком, что сам же когда-то и строил.

Архипов повернулся к нам, кивнул ему и тихо сказал:

— Позвольте представить. Андрей Николаевич Волгин. Главный Координатор проекта. Один из тех, кто стоял у истоков вместе с Алексеем Сергеевичем Серовым.

Мы лишь кивнули, а Громов тихо сказал:

— Здравствуй, Андрей.

Да, он его знал. И, похоже, очень давно.

— Когда-то стоял, — произнёс Волгин негромко. Голос его был глубокий, бархатистый, но с какой-то тяжестью в каждом слове. — Теперь я просто наблюдаю, как дети нашей идеи хоронят своих родителей.

Он посмотрел прямо на меня.

— Иннокентий Сергеевич Серов, верно?

Я кивнул.

— Верно.

— Тогда перейдём сразу к сути. Сегодня утром погибла Галина Павловна Чайкина, министр Благодарности. На месте обнаружен конверт с подписью вашего деда. Почерк проверен — подлинность 99.7 процента. Фактическая погрешность.

Он помолчал, будто выбирал слова.

— Алексей Сергеевич был не просто моим коллегой. Он был другом. И потому вы поймёте, почему я должен задать вам этот вопрос: вы можете объяснить, каким образом на месте гибели министра оказалась записка, подписанная человеком, ушедшим двадцать лет назад?

Я почувствовал, как в кабинете будто стало меньше воздуха.

Нина шагнула вперёд:

— Кеша… то есть Иннокентий, не имеет отношения к случившемуся. Мы были там все вместе. Он даже не…

— Вопрос был задан не вам, Ветрова, — оборвал он мягко, но так, что в груди похолодело. — Прошу ответить, Серов.

Я сглотнул.

— Не знаю. Я впервые видел этот конверт.

— Возможно, — сказал Координатор, не отводя взгляда. — Но совпадение слишком точное.

Он сделал шаг ближе.

— Алексей Сергеевич Серов — основатель проекта «Купол», автор концепции и программы МИРА. Его подпись появляется на конверте, связанном со смертью уже четвёртого министра. Четвёртого из семи, заметьте. А вы — его прямой потомок. Вы появились под куполом ровно в тот момент, когда начались первые смерти. Совпадений слишком много, чтобы их игнорировать.

Нина снова попыталась вмешаться, но он поднял руку, не глядя на неё:

— Я слушаю только факты. Эмоции — не мой метод.

Потом снова посмотрел на меня:

— Вы появились под куполом — и система начала рушиться. Сначала — Арзамасцева и Левицкий, потом — Мещеряков, теперь Чайкина. Все — из первых. Все — из тех, кто знал вашего деда. И хорошо знал.

Он сделал паузу.

— Возможно, это совпадение. Возможно — нет. Но МИРА уже зафиксировала вас как центральный узел аномалии.

Эта фраза ударила точнее любого обвинения. Потому что в ней было слишком много правды. Я хотел возразить, но не смог подобрать слов. Факты действительно убийственная штука.

Волгин вздохнул.

— Не думайте, что я рад этому разговору, Иннокентий.

Он заложил руки за спину и прошёлся по кабинету.

— Я слишком хорошо знал вашего деда, чтобы верить в случайности. Он тоже когда-то говорил, что «совесть нельзя приручить».

Волгин подошёл ко мне вплотную, посмотрел прямо в глаза:

— Похоже, ваш дед был прав.

Архипов поднялся, хотел что-то сказать, но Волгин остановил его, снова подняв ладонь:

— Никто не выдвигает обвинений. Пока. Но расследование будет расширено. Не забывайте об оставшихся трёх из семи. До особого распоряжения — ограничить передвижение Серова. Все контакты — под наблюдение.

Потом посмотрел снова на меня, уже мягче, почти с жалостью:

— Иногда система наказывает не виновных, а тех, кто напоминает ей о прошлом.

И быстро вышел, оставив после себя ощущение, что мы сейчас говорили не с человеком, а с целой эпохой.

— Или использует их, — тихо произнёс я.

Я понял, что теперь — под наблюдением, но не человека и не ведомства.

Самого города.