Я подошёл к столу с банками, не в силах отвести взгляд от крупных пластин чешуи, и осторожно коснулся стекла одной из банок пальцами, а потом, повинуясь какому-то внутреннему порыву, снял крышку и дотронулся до самой чешуйки.

Я задохнулся на мгновение: внезапная боль пронзила меня так резко, будто чужая рана вдруг стала моей собственной. Я зашипел сквозь зубы, чувствуя, как перед глазами на мгновение потемнело, а следом меня захлестнуло видение, яркое и оглушающее, будто наяву.

Я уже такое видел, и хорошо это запомнил!

Мне вспомнилась деревня Чёрного Бамбука, давным-давно, когда я впервые наткнулся на разрушенный храм погибшей семьи ягуаров. Я тогда ещё не понимал толком, что такое настоящая мерзость и какую боль она способна причинить живому существу. Что мерзости — это не просто монстры. Ничто не появляется ниоткуда, ни хорошее, ни плохое, так и с ними, с чудовищами. Я тогда долго не мог забыть то, что видел среди шепчущих бамбуков.

Теперь передо мной, во вспышке чужой боли, проступила другая семья волшебных зверей, привязанная к самой этой реке и к этому болоту испокон веков. Духи-змеи, хранители заводей и глубоких омутов, среди которых была младшая, совсем ещё юная, свернувшаяся клубком за спинами старших в момент нападения.

Сектантам дорого далось это нападение, и вода, и земля, всё восстало против них, но их было слишком много…

Я увидел, как чужие руки, вооружённые сетями и заклятыми клинками со знакомым клеймом, разорвали эту семью, убили старших одного за другим, а младшую змейку, ещё не набравшую силы, поймали живой.

Она кусалась и шипела, но куда ей было справиться с толпой нападающих.

Её притащили сюда, в эту самую клетку, заковали цепями, и здесь, день за днём, месяц за месяцем, накачивали скверной снова и снова, не давая ни возможности умереть, ни надежды на спасение, только медленно, методично превращая живое, разумное существо в то осквернённое чудовище, что начало нападать на людей. Я чувствовал не одну отдельную вспышку боли, а целую вереницу мучений, растянутую на годы и десятилетия, когда из истерзанного тела по капле выцеживали тот самый чёрный яд, что теперь пузырился в тиглях передо мной.

Змею не просто заразили скверной, её пытали ради какой-то гнусной выгоды, снова и снова, годами, превращая чужую боль в товар. Меня всего скрутило от чувства несправедливости и безысходности.

Тигр внутри молчал, тяжело и мрачно, будто и его пробрало этим чужим страданием до самой глубины, а потом резко зарычал, помогая вырваться из чужих липких воспоминаний.

Видение покинуло меня так же внезапно, как и накрыло, и я пошатнулся, опираясь рукой о край стола, чувствуя, как гулко колотится сердце, а в горле встал горький ком.

Я медленно обвёл взглядом клетку, тигли с чёрным варевом, разорванные цепи и куски чешуи в банках, и внутри у меня будто что-то сдвинулось и встало на место: главный враг здесь — вовсе не змей.

Змея была жертвой, такой же, как те несчастные люди в клетках, только страдающей дольше и мучительнее, чем я вообще мог себе представить. Существом, которое нужно было не уничтожить, как обычную тварь скверны, а спасти, если оставался хоть малейший шанс вытащить его из этой бездны, или упокоить со всем возможным милосердием, если спасения уже не было, но никак не праздновать победу над ним, как над врагом.

Я стоял, глядя на банку с чешуёй в своих руках, и молчал, потому что слов не находилось. Судя по тому, что практически никто не сдвинулся с места, мои видения не заняли много времени. Я начал прочищать горло, от скопившейся желчи, чтобы подать голос.

Линь Вэй подошёл ближе, оглядел тигли, клетку, разорванные цепи, а потом перевёл взгляд на меня, и по моему лицу, видимо, было слишком многое понятно без всяких объяснений.

Я не успел ничего сказать, как тишину разорвал скрип ширмы, разделяющей лабораторию.

Из глубины лаборатории вышел высокий худой человек в багровом одеянии с всё тем же алым полумесяцем, только куда более крупным, чем на рясах рядовых сектантов. За его спиной, будто тени, выступили ещё четверо охранников, каждый с обнажённым мечом, чьи лезвия отливали маслянистым тёмным блеском, будто их окунули в яд, что пузырился в тиглях позади нас.

Человек в багровом не выглядел ни испуганным, ни хотя бы обеспокоенным. Он оглядел нас прищуренными глазами, скользнул взглядом по связанным пленникам у входа, по разбитой двери, по мне самому, остановившись на моих волосах, и на его тонких губах медленно расползлась улыбка, полная какого-то мерзкого, самодовольного превосходства:

— Какие у нас высокие гости. Это же сам княжич и его знаменитый… — он хмыкнул. — родственник, но вынужден вас огорчить: вы опоздали, — произнёс он неторопливо, растягивая слова, будто наслаждаясь каждым звуком. — Госпожа Инь Ду уже ушла с готовым ядом. Престол Журавлей падёт, и никакие ваши слабые потуги этого уже не остановят. Впрочем, хорошо, что вы пожаловали сами, ведь вы, — он повёл рукой в нашу сторону, — вы лишь помеха, которую мы сейчас устраним.

Тигр внутри взрыкнул от одного звука этого голоса, требуя броситься вперёд немедленно и распороть этому сектанту горло когтями, но я заставил себя устоять на месте, оценивая обстановку и чувствуя, как воздух вокруг алхимика начинает густеть и подрагивать, будто он готовил заранее какую-то подлость.

Этот сектант был на голову выше своих подчинённых и хлипких охранников. Четвёртая звезда на пике? Или даже пятая?

Линь Вэй шагнул чуть вперёд, вскидывая Стальное Перо.

— Кто такая Инь Ду? — жёстко спросил он. — Куда она ушла?

Алхимик лишь усмехнулся шире, ничего не ответив, и вместо этого резко вскинул обе руки.

Формация, скрытая где-то в стенах или в полу этой комнаты, отозвалась мгновенно на его ци: со всех четырёх углов помещения из едва заметных прорезей в дереве, с тонким свистом вылетели десятки металлических отравленных игл!

Я не стал ждать, пока они ранят хоть кого-то, потому что от игл невыносимо несло скверной! Я не хотел проверять на соратниках, что этот яд может сделать с человеком. Мне хватило пленников в клетках на соседней барже!

Обе мои руки взметнулись вверх, и вся эта смертоносная туча замерла в воздухе, будто наткнувшись на невидимую преграду, и застыла, мелко подрагивая, полностью покорная моей воле. Я чувствовал каждую тонкую иглу, каждую почти невесомую полоску металла, и без труда поймал их все разом, не позволяя ни одной сдвинуться ни на волос.

Алхимик на мгновение застыл, его глаза недоверчиво расширились, и улыбка на лице впервые дрогнула, сменившись растерянностью.

Я сжал кулаки: иглы отозвались тут же, собравшись в один комок, с тонким скрежетом сминаясь, скручиваясь и обвивая друг о друга, будто невидимая рука стиснула горсть тонких прутьев, ломая их безо всякого усилия. Через мгновение вместо смертоносной остроносой стаи в воздухе повис лишь кусок спутанного и бесполезного металлолома, который со звоном осыпался на дощатый пол грудой погнутых обломков.

— Не сегодня, — сказал я, глядя алхимику прямо в глаза. — Попробуй ещё раз.

Лицо противника исказилось яростью, и он вскинул руку резким движением, с гулким хлопком посылая в мою сторону сгусток тёмной, клубящейся энергии, сорвавшийся с зажатого в пальцах амулета.

На моё удивление, он летел почему-то очень медленно. Но стоило только взглянуть на Линь Вэя, очень медленно вскидывающего меч, и я понял, что это играет шутки моё обострённое восприятие: это я двигаюсь и воспринимаю мир быстрее, чем другие…

Поэтому я не стал принимать удар на себя.

Зачем?

Моё тело легко скользнуло в сторону, подальше от моих соратников, будто само знало, куда шагнуть, и сгусток пролетел мимо, врезавшись в стену за моей спиной с шипением и коротким всполохом чёрного пламени, оставившим на досках обугленный след. Я не хотел, чтобы в княжича или других воинов попало отвратительной магией, поэтому я всё сдвигался и сдвигался прочь, чтобы они не были на линии обстрела.