– Ты не занята, душа моя? – спросила она.

– Смотря для кого. – Я опустила газету.

– Для меня. – Брови Ираиды Степановны чуть поднялись.

– Тогда нет.

Тётушка села напротив, расправила шаль на коленях и некоторое время разглаживала ладонью почти исчезнувший узор по краю. Я невольно задержала на нём взгляд. Вообще весь дом Ираиды Степановны был таким же. Не бедным в прямом смысле, не жалким – просто старым, долго служившим и тщательно удерживаемым от окончательного распада. Шали донашивали, платьям давали вторую и третью жизнь, фарфор берегли, а надтреснутую сахарницу не выбрасывали, потому что трещина не означала конец функционирования.

– Мне нужно будет съездить… то есть сходить… – начала она и тут же поправилась, как человек, давно знающий разницу между тем, что хочется, и тем, на что есть деньги. – На другой конец города.

– К кому?

– К Капитолине Петровне Киснемской.

Имя ничего мне не говорило, но произнесла его тётушка так, что я сразу насторожилась.

– Кто она?

– Золовка моя, сестра покойного Николая Петровича.

Ага. Покойного мужа тётушки. То есть родство не кровное. Уже интересно. Такие связи обычно бывают самыми цепкими: с ними и разойтись трудно, и любить… не обязательно.

Ираида Степановна сложила руки поверх шали.

– Она очень плоха. Совсем. Вчера от неё записку прислали. Хотя и не её рукой… под диктовку писано. Просили наведаться, если возможно.

Я смотрела на тётушку и уже по выражению её лица понимала: дело не в простой вежливости. Будь это визит из разряда «надо показаться больной родственнице», она сказала бы об этом прямо. Здесь было что-то ещё – видимо, какие-то непростые прежние отношения, обязательства и старые обиды двух женщин, разделённых бедностью… и смертью мужей.

– И вы… не хотите идти одна? – спросила я.

Она подняла глаза.

– Вот об этом и желала поговорить. Я бы очень хотела, чтобы ты пошла со мной.

Я откинулась на спинку кресла. В прежней жизни я, скорее всего, отказалась бы в первые же три секунды. Не потому, что была бессердечной, а потому, что после болезни лучше не шастать через весь город к незнакомой старухе с мутной семейной историей.

Но в прежней жизни я могла встать, одеться и выйти куда угодно. За кофе, в аптеку, в лабораторию, в морг, к матери… Просто пройтись по улице без разрешения врача и тревожного взгляда пожилой тётушки. Здесь же каждое новое имя, дом, улица или случайно услышанный разговор добавляли хоть один кусочек к миру, в котором мне предстояло жить.

Поэтому только спросила:

– Почему именно я?

Тётушка смутилась.

– Во-первых, тебе уже полезно немного ходить. Погода стоит хорошая. Платон Аристархович сам сказал, что при ясном дне можно. Во-вторых… – она помедлила, – мне одной как-то… неловко.

– Неловко в каком смысле?

– Всяком, – произнесла она и отвела взгляд. – Мы давно не виделись, Оленька. Очень давно. Всё больше через записки или знакомых. А теперь человек при смерти... кто знает, что вспомнит, о чём захочет говорить.

Вот теперь стало по-настоящему любопытно.

– Вы с ней не в ладах?

– Почему же сразу «не в ладах», – возразила тётушка слишком поспешно. – Мирно у нас всё. Просто… судьба у нас складывалась по-разному. Она большую часть жизни провела в Петербурге да за границей. И только после смерти мужа сюда вернулась. А я, как видишь, далеко из Рязани и не уезжала.

Это «как видишь» прозвучало совершенно спокойно, без тени горечи.

Да, вижу, подумала я – и от этого простого признания стало вдруг тяжело дышать. Вижу рукава, заштопанные аккуратными, почти любовными стежками. Надтреснутую сахарницу, доживающую из-за безысходности свой век. Старую шаль, помнящую, должно быть, лучшие времена. И дом, в котором лишний рубль не появлялся так давно, что о нём, кажется, здесь уже и не вспоминают.

– А кем был её муж? – с интересом спросила я.

Этот вопрос, кажется, понравился Ираиде Степановне больше. Она чуть оживилась – говорить о чужой жизни всегда проще, чем о собственной.

– Иван Матвеевич служил по ведомству иностранных дел. Был коллежским асессором, вторым секретарём консульства в Белграде. Человек очень образованный, светский, с большими связями. Много ездил, много знал. В доме у них всегда бывали люди интересные, не то что у нас.

Последнюю фразу она произнесла с такой мягкой самоиронией, что я невольно улыбнулась.

– А потом?

– Потом он умер. Внезапно. И довольно молодым. – Тётушка вздохнула, разглаживая складку на юбке. – Капитолина Петровна сначала перебралась в Петербург, потом сюда. Думали, ненадолго, а она так и осталась.

– Богата?

Тётушка посмотрела на меня с лёгким, почти материнским упрёком, слегка нахмурив брови.

– Нехорошо… так прямо…

– Это самый логичный вопрос, который можно задать о… почти родственниках, – пожала я плечами.

– Вот за такие речи ты, душа моя, и казалась некоторым слишком уж... эмансипированной, – покачала головой Ираида Степановна.

Я кашлянула, чтобы скрыть реакцию. Слово было опасное, хотя произнесено с улыбкой.

– Так всё-таки?

– Состоятельны, – признала она. – Очень. Во всяком случае, прежде были. Дом у них большой, на другом конце города. Прислуги немало. Сбережения, должно быть, тоже есть. Хотя кто теперь знает, что там осталось после стольких лет.

Состоятельная, пожилая, больная вдова бывшего дипломата... чудесно…

– И кто у неё есть, кроме вас?

– Дочь Евгения. Но она по большей части за границей живёт. Поёт.

– Поёт? – Я подняла голову.

– На сцене. Оперная певица. В своё время от этого было много шуму. И не только от этого, – сухо добавила тётушка. – Евгения Ивановна – женщина яркая, но жить рядом с нею, полагаю, нелегко. Капитолина Петровна немало от неё натерпелась.

– А муж? Дети?

– Мужа, кажется, нет. Или есть где-нибудь, но так, что никто не может толком сказать где. У Евгении также имеется дочь, Татьяна. Уже взрослая барышня. Весьма странная.

Слово «странная» в устах Ираиды Степановны имело оттенок серьёзного обвинения.

– И в чём же выражается её… странность?

– Рисует, – сдержанно сказала тётушка. – Носит какие-то невозможные шляпы. Мало с кем считается. Любит запираться у себя. Мнит себя художницей.

Я закусила губу, чтобы не рассмеяться.

– И это страшное преступление?

– Не преступление. Но привычки у неё не для хорошего дома. Да и характер… – Ираида Степановна поджала губы. – Впрочем, я её давно не видела. Быть может, остепенилась.

Почему-то именно в это верилось меньше всего.

Встала, подошла к окну и посмотрела на улицу. Май был уже не только в воздухе, но и в звуках. Где-то близко, за соседским забором, пели девчонки, перебивая друг друга и фальшивя с тем вдохновением, на которое способны только дети и… плохо воспитанные взрослые. По грязной дороге проехала телега с бочкой, и колёса чавкали слякотью.

– Когда идти? – Я повернулась к тётушке.

На её лице мгновенно проступило облегчение.

– Завтра, если погода не испортится. После обеда. Ты не устанешь?

– Устану. Но это ещё не повод не пойти.

– Тут далеко.

– Тем лучше. Я увижу город.

– Увидишь ты не город, а грязь, – поправила тётушка. – Впрочем, и её полезно увидеть.

Она сказала это со своим обычным спокойствием, и всё же я уловила кое-что другое: ей очень не хотелось идти туда одной. Значит, семейная история Киснемских была куда темнее, чем казалась с первого взгляда.

Следующий день выдался именно таким, каким и должен быть хороший майский день в губернском городе: солнце грело уже всерьёз, зато в тени всё ещё держалась прохлада, и там хотелось задержаться на лишнюю минуту.

Феня с самого утра ходила по дому и причитала так, будто мы собирались не на визит к больной родственнице, а в военный поход.

– И зачем барышню тащить, – бурчала она, завязывая узел на корзинке с чем-то съестным, что тётушка решила захватить с собой. – Только-только на человека похожа стала. Опять продрогнет, снова кашель начнётся, и доктор будет глазами стращать.