Я посмотрела на неё. На тёмное платье, затёртую ленту у чепца, худое лицо, на котором за последние недели будто прибавилось несколько новых морщин. И вот сейчас я собиралась подкинуть этой женщине ещё одну заботу. Прекрасно. Но после всего случившегося тихо доживать чужую жизнь только потому, что так удобнее окружающим, я не собиралась.

– Я ведь не смогу вернуться в гимназию.

– Это мы уже обсуждали… – устало вздохнула Ираида Степановна.

– Нет, тётушка. Я не о том, что пока не могу. – Я провела пальцем по газетной строке. – Возможно, я вообще не хочу возвращаться.

Вот теперь она замерла.

– Как это – не хочешь?

– Именно так. Даже если память вернётся, даже если через месяц я смогу снова стоять перед классом… – Я поискала слова, которые принадлежали бы скорее Ольге, чем Ирине. – Не знаю, хочу ли я всю жизнь исправлять девицам сочинения и объяснять, где они обидели русскую словесность.

Ираида Степановна молчала, а я продолжила осторожнее:

– А если женщина теперь может учиться медицине, я хочу хотя бы узнать, возможно ли это для меня.

Тётушка медленно опустилась на соседний стул. Ни испуга, ни возмущения на её лице не появилось. Она просто очень внимательно на меня смотрела, будто пыталась понять, где кончаются последствия болезни и начинается новая Ольга.

– Ты хочешь… стать… доктором?..

От самого этого слова едва не стало смешно. Я, ещё совсем недавно спорившая в лаборатории о токсикологии лёгочной ткани, теперь должна была объяснять, почему медицина внезапно кажется мне заманчивой профессией.

– Я хочу заниматься тем, от чего есть польза, – осторожно произнесла я. – И, если уж женщины получили возможность учиться, глупо даже не попробовать узнать, что для этого требуется.

– Ты раньше никогда об этом не говорила… – Ираида Степановна долго перебирала пальцами край шали.

Ну ещё бы. Настоящая Ольга Васильчикова, скорее всего, вообще не собиралась менять гимназию на анатомический театр.

– Раньше я и не умирала.

– Не говори так… – резко перекрестилась тётушка.

– Но ведь…

– Не надо, – она перебила тише, чем прежде, и я увидела, как побелели пальцы, сжавшие ткань платья. – Господь оставил тебя здесь не для того, чтобы ты каждый день поминала собственную смерть.

Я отвернулась к окну. По улице медленно тащились последние сани – совершенно нелепые на раскисшей дороге. Лошадь переставляла ноги осторожно, с трудом вытаскивая копыта из вязкой грязи. Мир никуда не торопился… но и меня ждать не собирался.

– Я как раз не собираюсь помирать второй раз, – уже мягче пробормотала я. – Просто если мне достался ещё один шанс, хотелось бы распорядиться им не совсем бесполезно.

Ираида Степановна только покачала головой.

– До чего же чудные разговоры у тебя пошли после горячки.

Я не стала спорить. Пусть пока горячка отвечает за всё.

Вечером Бырдин явился снова и принёс ещё одну газету. На этот раз доктор вошёл почти возбуждённый: глаза блестели, движения стали быстрее обычного, даже бакенбарды почему-то выглядели особенно воинственно.

– Ну-с, читали?

– Читала.

– И что скажете? – Он стащил перчатки, положил их рядом с саквояжем.

– У вас война… – Я посмотрела на разложенный лист.

Бырдин застыл, затем очень медленно поднял глаза.

– У вас?

Чёрт!

– У нас, – поправилась я, чувствуя, как хочется удариться лбом о стол. – Конечно, у нас.

– Вот именно, – доктор ещё некоторое время подозрительно на меня смотрел, потом всё-таки продолжил: – Государь император Александр Николаевич объявил войну Порте. Давно пора, если хотите знать. После Болгарии, после всего, что там творилось, дальше терпеть было невозможно.

Он говорил горячо, шагал по комнате, то сжимая перчатки, то размахивая ими, и выглядел в эту минуту примерно так, как люди, которые уже мысленно командуют армиями, хотя физически дальше Рязани пока не собираются. Впрочем, Бырдин хотя бы был врачом и наверняка отлично понимал, чем заканчиваются красивые военные речи.

– И что теперь будет?

– Как что? Дунай. Балканы. Движение войск, санитарная помощь, сбор средств. История совершается на наших глазах, сударыня.

Я едва удержалась от замечания, что именно на глазах она обычно выглядит куда менее торжественно, чем потом в учебниках.

– А в городе что говорят? – Ираида Степановна налила доктору чаю; ложечка негромко звякнула о фарфор.

– Как всегда, – благодарно кивнул Бырдин, – говорят все и каждый своё. Одни уверяют, что войну следовало начинать ещё вчера, другие считают расходы и шепчутся о новых наборах. Дамы собирают пожертвования и шьют, мужчины за обедом двигают корпуса по карте так уверенно, будто военный министр только их совета и ждёт.

– Некоторые вещи, смотрю, действительно вечны, – пробормотала я.

– Что? – насторожился доктор.

– Ничего. Думаю вслух.

Он отпил чай, но взгляда не отвёл.

– А вы что об этом думаете?

Вот это уже было опаснее. У Ирины Мироновой имелось достаточно собственных мыслей о войнах, особенно о том, насколько мало парадные слова похожи на то, что потом оказывается на медицинских столах. Ольге Алексеевне такие рассуждения могли стоить нескольких неприятных вопросов. Я провела пальцем по краю газеты.

– Думаю, любая война в газетной статье выглядит благороднее, чем в госпитале.

Бырдин перестал размешивать сахар и несколько секунд смотрел на меня, потом медленно кивнул.

– А вот тут не поспоришь. Мне на передовой служить не довелось, но последствия прошлых кампаний видел достаточно. Сначала речи, флаги, музыка… – он поморщился и отставил чашку. – А потом грязная вода, тиф, гангрена, раздробленные кости и такие раны, что не знаешь, с какой стороны к человеку подойти. И рук всегда не хватает.

Я посмотрела на него уже внимательнее.

– Что? – заметил он.

– Ничего. Просто вы сейчас говорите очень разумно.

Бырдин приподнял бровь.

– Представьте себе, со мной это иногда случается.

– Надо предупреждать заранее.

Тётушка тяжело вздохнула, но уголок рта у неё дрогнул. Я придвинула к доктору вчерашнюю газету.

– Тогда ещё один вопрос, Платон Аристархович. Вот об этом вы знали?

Палец лёг на заметку о выпуске женщин-врачей. Бырдин наклонился, пробежал глазами несколько строк и удовлетворённо крякнул.

– Разумеется. Разговоров было много. Одни чуть ли не начало новой эпохи провозгласили, другие морщились и пророчили конец медицины. Как обычно бывает, когда женщине разрешают сделать что-нибудь, прежде считавшееся мужским делом.

– А вы? – Я подняла глаза.

Он пожал плечами.

– Мне всё равно, кто лечит, если человек знает, что делает. Хоть женщина, хоть мужчина. Умеет распознать болезнь, не морит пациента лекарствами и понимает, когда лучше не мешать природе, – уже хорошо.

Я, видимо, слишком откровенно удивилась. Бырдин нахмурился.

– Что вы так смотрите?

– Не ожидала.

– Что именно?

– Такой здравой мысли.

– Я, сударыня, не настолько дремуч, как вы успели обо мне подумать.

– Просто тщательно это скрываете.

– И правильно делаю.

Ираида Степановна наконец не выдержала.

– Погодите оба. Вы разговариваете так, будто двадцать лет вместе заседаете в каком-нибудь обществе. Платон Аристархович, вы всерьёз считаете, что женщина может быть настоящим врачом?

– Раз выпустили – значит, уже может, – повернулся к ней доктор. – Другой вопрос, что пробиваться таким барышням придётся тяжело. Но у нас, между прочим, и мужчине без денег, связей или хорошего покровителя приходится несладко.

– Вот именно, – не удержалась я.

Платон Аристархович сразу перевёл взгляд. И что-то в этом взгляде мне не понравилось.

– А вам, Ольга Алексеевна, отчего эта тема вдруг так близка?

В комнате сделалось тихо. Где-то на кухне Фёкла уронила крышку. В печи с мягким шорохом осело полено, за окном протяжно скрипнуло колесо телеги. Можно было отшутиться. Наверное, именно это и следовало сделать. Но весь день я впервые за несколько недель чувствовала перед собой не стену, а дверь. Пусть закрытую, тяжёлую, неизвестно куда ведущую, но дверь. И захлопывать её собственными руками не хотелось.