А сейчас и рада бы послушать, но мысли всё равно ускользали за двери рукодельной.

Что происходит в кабинете Дубровской? Не разделывает ли она Строганова под орех за его выходку с экскурсией в приют? Видно, что она искренне радеет за своё дело, да и я могу понять настороженность детей.

Сама была на их месте. Не знаю, как бы я отреагировала, если бы в наш детский дом привели девочку в богатой одежде, чтобы просто посмотреть.

— Клара Павловна, — не удержалась я, когда Даша подошла к одной из прялок, — простите за любопытство. Не посоветуете ли вы какие-нибудь полезные книги по педагогике?

Учительница посмотрела на меня с неподдельным удивлением.

Ну да. Гувернантка, которая спрашивает у приютской учительницы совета, здесь наверное, редкость.

— По педагогике? — недоверчиво переспросила она.

— По воспитанию и обучению детей, — тут же поправилась я.

Должна же я полагаться не только на современные, прогрессивные методы, которые соответствовали моему времени, но и на классику. Чтобы ни у кого не было вопросов, да и просто поддержать беседу. Рано или поздно я должна выбраться из небольшого мирка под названием «особняк Строганова на Садовой».

Клара Павловна чуть смягчилась.

— Книг особых у нас немного. Да и достать их не всякому возможно. Но ежели вам попадётся журнал Министерства народного просвещения или «Руководство к дидактике» Ободовского… Книга не новая, но для учителя полезная. Ещё хвалят Песталоцци, особенно его рассуждения о первоначальном обучении детей.

«Ободовский, Песталоцци,» — проговорила несколько раз про себя, запоминая фамилии, и сердечно поблагодарила добрую женщину.

— Только в нашем деле, — вполголоса проговорила она, — иной раз важнее не толстая книга, а здравый смысл и терпение.

— А почему они только рукодельничают? — неожиданно спросила Даша.

— Прошу прощения, барышня? — удивилась Клара Павловна.

Даша смутилась, но всё же продолжила:

— Они читают, шьют, чинят бельё. А рисуют? Музыке учатся?

— Даша, — сказала я осторожно, — здесь у девочек много необходимых занятий. Им нужно учиться тому, что поможет после приюта. Не всегда остаётся время на…

— На баловство, — закончила за меня Клара Павловна. — Краски с бумагой нынче дороги. В приюте, барышня, всякая вещь должна иметь практическую пользу.

Даша нахмурилась, и я внутренне подобралась. Ещё секунда — и она выдаст очередную честную и разрушительную мысль.

Поймав её взгляд, я помотала головой, мол, не стоит. Не сейчас. Она вздохнула, промолчав. Однако по сосредоточенному лицу девочки было видно, что вопрос никуда не делся, и всплывёт при первой же личной беседе.

— Барышня, желаете ли посмотреть… — Клара Павловна не успела закончить фразу. В рукодельную вернулся мрачный и явно сердитый Строганов. Анны Викторовны с ним не было, наверное, осталась в кабинете.

Тёмные глаза его превосходительства горели яростным пламенем, губы сжаты в бесцветную полоску. И что меня пугало — держался он до ужаса безупречно.

Словно один неверный жест, одно неосторожное слово и рванёт так, что достанется всем без исключения.

— Дарья, мы возвращаемся домой, — ровным тоном произнёс его превосходительство.

Я не стала вмешиваться. Складывалось ощущение, что он пережил не просто разговор, а настоящее словесное сражение. Лезть к нему с советами и нравоучениями прямо сейчас — гиблое дело.

Мартовский воздух показался почти свежим, хотя пах всё теми же мокрыми досками, снегом и приютским двором. Я думала только о том, как бы усадить Дашу, уехать и пережить дорогу до дома без новых воспитательных катастроф.

Зря надеялась.

— Папенька! — вдруг воскликнула Даша.

Она остановилась у сторожевой будки и указала пальцем на боковую стенку.

— Посмотрите!

На ней виднелся полустёртый рисунок угольком. Неровный, местами смазанный, но удивительно живой: дом, над ним солнце, а рядом человечек.

— Ольга Георгиевна, они же рисуют, — Даша укоризненно подняла на меня глаза. — Значит, у них есть время. Папенька и Марья Фёдоровна всегда говорили, что делу время, а потехе час. Если дело у них есть, значит, час всё-таки должен быть?

Я не нашлась что ответить. Зато глаза у Даши красноречиво загорелись, и она повернулась к отцу:

— Папенька, давайте подарим детям в приюте бумагу и акварель? Хотя бы одни на всех!

Дмитрий Александрович впился в меня недобрым взглядом, как будто это я надоумила Дашу лезть к нему с расспросами.

Я же храбро встретила его взгляд, но промолчала. Бог знает, чем закончился его разговор с Дубровской, раз его превосходительство сейчас напоминает гранату с выдернутой чекой.

— Что вы думаете, Ольга Георгиевна? — после неестественно долгой паузы сухо поинтересовался Строганов.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы подобрать правильные слова:

— Думаю, Клара Павловна права.

Даша разочарованно поджала губы, но я продолжила.

— В приюте куда важнее простые и необходимые вещи. Одежда, обувь, мыло, еда, дрова. Какое-никакое исподнее. То, без чего детям стыдно, холодно и голодно.

— Я поняла, — вздохнула Даша и опустила взгляд.

— Ничто не заменит базовые потребности, — продолжила я и тут же мысленно поморщилась. Снова прокололась! Надеюсь Дмитрий слишком поглощён своими мыслями и не заметит.

Как бы не так!

— А что такое базовые потребности? — громко повторила Даша, произнеся сложное словосочетание едва ли не по слогам.

Строганов чуть повернул голову и нахмурил брови. Слишком медленно и настороженно для человека, который якобы не заметил.

— Это самое нужное, — вздохнув, я попыталась переложить современное понятие на язык девятнадцатого века. — То, без чего человек не может жить спокойно и достойно.

— Еда? — предположила Даша, а в глазах его превосходительства мелькнуло одобрение. Хотя зная характер Дмитрия Александровича, я скорее поверю в то, что мне это привиделось.

— Еда, тёплая одежда. Мыло, чтобы смывать грязь и не заболеть. Обувь по погоде. Дрова, чтобы не мёрзнуть. Крыша над головой.

Даша обернулась, несмотря на то, что мы уже прилично отъехали от приюта.

— А краски?

— Краски — это уже радость, — я ободряюще улыбнулась ей и подавшись вперёд, мягко погладила по рукаву шубки. — Радость — это хорошо, но только тогда, когда ты сытый, не дрожишь от холода и не болеешь. Представь, мы лепим снеговика во дворе. У тебя промокли варежки, замёрзли ноги, ты проголодалась и хочешь пить. Что тебя сильнее обрадует в тот момент? Кружка горячего чая с мёдом или любимая кукла?

— Софи подождёт, — принялась рассуждать Даша, нахмурив лоб как взрослая. Строганов молчал, пристально наблюдая за нашим диалогом. Надеюсь, он не будет задавать неудобные вопросы, а то скоро моя универсальная отмазка «читала» перестанет работать.

— Но с другой стороны, — я попыталась смягчить горькую пилюлю жизни и дать понять девочке, что её порыв творить добро совершенно уместный. — Дети ведь не лошади на постоялом дворе, чтобы им давали только корм, крышу, да бесконечную работу.

На слове «лошади» его превосходительство едва заметно поднял бровь, но перебивать не стал.

— Им тоже надо знать, что помимо труда и жизненно важных вещей есть и маленькие радости. Если они будут честно и добросовестно трудиться, — добавила я, уже обращаясь скорее к Дмитрию Александровичу, чем к ней, — разве плохо показать им, что труд может вести не только к новой корзине белья, но и к маленькой награде? Не к роскоши. Просто к радости. Не обязательно что-то дорогое. Леденец на палочке, пряник, краски…

Строганов молчал.

Ветер шевельнул край Дашиной шубки. Колокольчик на дуге позвякивал в такт цокоту копыт. В воздухе пахло дымом и конским навозом.

— Бумага и краски, — наконец произнёс его превосходительство. — Не мольберты, не учитель рисования, не отдельная комната для художеств, не художественная школа. Бумага и краски.