— Оленька! — выдохнул он с облегчением и подался вперёд, чтобы обнять, но замер, увидев за моей спиной его превосходительство с дочерью. За короткое мгновение на его лице успели проявиться по очереди радость, тревога, растерянность и попытка понять, зачем именно к нему явился Строганов собственной персоной?

Пришёл ли он как начальник сыскной полиции Светлоярска? Ведь ещё пару дней назад Георгий невольно поучаствовал в поимке и устранении беглого колодника.

Или же он пришёл исключительно как работодатель его дочери? Тогда надо встретить его как почётного гостя и проявить себя достойным, радушным хозяином.

— Георгий Александрович, — вежливо произнёс Строганов. Я не обернулась, но была более чем уверена, что он сопроводил свои слова коротким кивком.

Папенька засуетился, то вытягивая руки по швам, то пошире распахивая дверь:

— Ваше превосходительство, чем обязан? Прошу покорно, проходите. Дарья Дмитриевна? Оля, чего же ты заставляешь гостей стоять на пороге?

Едва я оказалась в квартире, как Георгий Александрович поспешно меня обнял. Как будто при господах подобная нежность могла казаться неуместной. Улучив момент, он шёпотом спросил меня на ухо:

— Всё хорошо?

Я кивнула:

— Да, папенька.

Естественно, он не поверил. Да и кто поверит дочери, которую несколько дней назад чуть не убил беглый преступник, а она с осколком стекла у горла кричала Строганову не мешкать и стрелять? А теперь явилась в сопровождении своего работодателя и его десятилетней дочери. При гостях он спрашивал конечно же, не стал, зато в следующий визит я не отделаюсь парочкой вежливых вопросов.

Гостиная, она же столовая, болезненно напомнила мне те самые приютские комнаты, и я тут же устыдилась собственного сравнения. У папеньки было бедно и тесно, но чисто. По-домашнему. Грубый стол под той самой клеёнчатой скатертью, массивный шкаф, печь в углу, въевшийся запах нафталина…

— Прошу садиться, — папенька суетился как заведённый. — Позвольте предложить чаю, ваше превосходительство. У нас всё просто, но…

— Не утруждайтесь чрезмерно, Георгий Александрович, — вежливо успокоил его Строганов. — Мы ненадолго. Дарья Дмитриевна пожелала засвидетельствовать вам почтение.

Успевшая расстегнуть шубку, Даша сделала более изящный реверанс, чем прошлый, и звонко произнесла:

— Доброго дня, Георгий Александрович. Я хотела поблагодарить вас за Ольгу Георгиевну.

Шувалов растерянно моргнул, а мои щёки предательски потеплели.

Папенька посмотрел на меня так, будто я внезапно сдала экзамен, о котором он даже не знал, а после мягко улыбнулся Даше.

— Если Ольга приносит вам пользу, Дарья Дмитриевна, то благодарить надобно прежде всего её саму. Я же всего лишь старался, чтобы она выросла человеком разумным и добрым.

Ой, папенька, вот сейчас не надо. Я после приюта и так держалась на честном слове. Того гляди расплачусь.

Дмитрий Александрович, к счастью, сделал вид, что ничего особенного не заметил.

— Как ваши занятия в гимназии? — поинтересовался он. — Много ли нынче учеников?

Папенька ухватился за знакомую тему, как утопающий за доску.

— Достаточно, ваше превосходительство. Юношество живое, пытливое. Иногда даже чересчур.

— Это как? — тут же заинтересовалась Даша, не смутившись поджатых губ и строгого взгляда Дмитрия Александровича.

— Это когда ученик задаёт вопрос не потому, что хочет узнать ответ, а потому, что надеется отвлечь учителя от проверки домашнего задания, — с лёгкой улыбкой пояснил папенька и покосился на меня. — Оленька, не стой, достань чашки. Дарья Дмитриевна, прошу сюда, к окну, тут светлее. Дмитрий Александрович, позвольте…

— Георгий Александрович, право, не стоит хлопот, — повторил его превосходительство, но папенька, убедившись, что визит не несёт серьёзных проблем, заметно расслабился.

— Что вы, какие хлопоты?

Даша тем временем оглядывалась. Она очень старалась помнить отцовское предупреждение и не «осматривать чужое жильё», но любопытство в ней боролось с воспитанием и явно побеждало по очкам.

— Ольга Георгиевна, — спросила она наконец, — а где ваша горничная?

В комнате повисла тишина.

Все трое взрослых замерли. Папенька — с простенькой чайницей в руке. Дмитрий Александрович у стола, изображая суровую статую. Я — с осознанием, что сейчас не против провалиться сквозь пол в подвал.

И только Даша недоумённо хлопала глазами:

— Папенька, я не то сказала?

Как бы тебе сказать, Даш…

Просто одним невинным вопросом ты умудрилась поставить в неловкое положение хозяина квартиры, свою гувернантку и собственного отца. Причём последнего особенно изящно.

Георгий Александрович смутился первым.

— Дарья Дмитриевна, что вы, — поспешил он, осторожно ставя чайницу на стол. — У нас всё устроено весьма скромно, да и я, слава Богу, ещё не так стар, чтобы не совладать с чайником и веником.

В свою очередь я судорожно подбирала верные слова, чтобы как-то сгладить ситуацию. Даша действительно выросла тепличным цветочком и понятия не имела, что далеко не в каждом доме живут экономки с горничными.

Но в этом и таилась самая большая сложность. Сказать прямо — расписаться в собственной бедности. Если выпятить гордыню — тоже некрасиво, будет выглядеть, словно я оправдываюсь. Ежели свести всё в шутку — так я в наше время могла пошутить, а здесь, в Светлоярске, надо особо тщательно подбирать слова.

К счастью, на помощь пришёл Строганов.

— Дарья Дмитриевна, — произнёс подозрительно ровным голосом. Опять надел маску сухаря, а ведь я знала, какие в нём способны бурлить эмоции.

Даша тут же повернулась к нему:

— Да, папенька?

— Ты привыкла к большому дому, где обязанности распределены между многими людьми. Это не общее правило, а удобство, которым располагают далеко не все. Моя служба отнимает много времени и сил, потому в доме нашем без прислуги не обойтись.

«Когда как, — хмыкнула я про себя. — Да, я здесь недолго, но первую неделю действительно редко видела Строганова, зато сейчас он будто старается использовать каждую возможность побыть дома подольше.»

— В домах служащих и людей учёных, — добавил он, — часто обходятся малым числом помощников или вовсе без оных. Это не предмет для удивления и тем паче не повод для праздного расспроса.

Я покосилась на Дмитрия Александровича с невольным уважением. Вот ведь умеет же когда хочет. Без угроз, наказаний и своего излюбленного ледяного тона.

Даша густо покраснела и опустила глаза в пол.

— Простите, пожалуйста, Георгий Александрович. Я правда не знала. Мы с папенькой ни разу не ездили в гости.

Его превосходительство сжал челюсти, зато папенька смягчился:

— И слава Богу, барышня. Человек не обязан знать всё сразу. Главное — не стыдиться узнавать и задавать правильные вопросы.

Ну всё, опасность, кажется, миновала. Я украдкой помахала ладонями перед лицом, однако рано радовалась.

Даша задумчиво посмотрела на меня, сосредоточенно покусывая нижнюю губу, затем перевела взгляд на Дмитрия Александровича и вдруг заявила:

— Папенька, значит, надо увеличить Ольге Георгиевне жалование. Чтобы у неё хватило на горничную для папеньки.

Кажется, замерли даже занавески, которые до этого слегка колыхались от ветерка, дующего через форточку.

На скулах Строганова проступили красные пятна. Для человека, который умел держать лицо, это было почти признанием поражения.

Мне же стало смешно.

Не потому что ситуация была весёлой. Нет, это было одновременно нелепо и ужасно. Но нервы после приюта, губернаторши, базовых потребностей и, как вишенка на торте, вопросов про горничную, включили защитный механизм.

— Даша, — позвала её, прикрывая улыбку ладонью, — это очень великодушное предложение, и я тебе искренне благодарна за заботу.

— Правда? — просияла девочка

— Очень, — кивнула я. — Но есть маленькое «но». Здесь, в этой квартире, хозяин дома — вовсе не я, и не его превосходительство, а мой папенька. И только он решает как вести хозяйство, кого нанимать и нанимать ли вообще. Будь у меня все богатства на свете, если папенька скажет «нет» — значит нет. Здесь — он главный.