Кажется, Даша всерьёз вознамерилась покорить светское общество Светлоярска. Ко второму занятию с Брагиным, она подготовилась основательно. Упросила меня сделать новую причёску, а в малую гостиную вышла с решимостью, достойной самого императора.

Иван Андреевич пришёл точно в назначенный час. Поклонился, придирчиво оглядел Дашу поверх тонких стёкол и сухо произнёс:

— Вижу, барышня явилась на поле сражения без белого флага.

«Иными словами, всецело готова к труду и обороне,» — мысленно прокомментировала я его фразу.

Даша вспыхнула от удовольствия.

— Иван Андреевич, я готова заниматься.

И началось. Сегодня Брагин уже не ограничился входом и поклоном. Он заставил младшую Строганову ходить под счёт, останавливаться, поворачиваться, снова начинать и снова останавливаться.

— Раз, два, тише… Не скачем за собственной юбкой. Три… Плечо не убежало, перестаньте его догонять. Глаза вперёд, вы входите в залу, а не высматриваете на полу потерянную пуговицу.

Даша, естественно, сбивалась и краснела. Прикусывала губу, но не вспыхивала и не пыталась обижаться.

Один раз она явно была на грани, после замечания Ивана Андреевича:

— Ещё немного, и вы сможете своим поворотом снести противника с фланга.

Девочка выдохнула, вернулась на исходное место и вежливо попросила:

— Ещё раз, пожалуйста.

В глазах Брагина мелькнуло одобрение.

— Разумеется, барышня. Для того я и пришёл.

Мы все понимали, включая саму Дашу, что ей предстоит долгий путь до светской барышни. Она, наконец, поняла, что ошибка — это не приговор, а указатель. Вот здесь надо повторить, вот тут двигаться плавнее, и тогда успех не заставит себя ждать.

— Довольно, — наконец сказал Иван Андреевич, когда её щёки порозовели, а дыхание стало частым. — Отдохните.

Даша послушалась. Марья Фёдоровна распорядилась подать ей воды, а я отошла к окну. Брагин поравнялся со мной и, не глядя на девочку, вполголоса произнёс:

— Рвение вижу. Остаётся надеяться, что оно не иссякнет через неделю.

— Не думаю, — также тихо ответила я. — Дарья Дмитриевна вся в папеньку.

Иван Андреевич скосил насмешливо взгляд:

— В таком случае барышне досталось завидное наследство.

После занятия Даша была усталая, но счастливая, буквально светилась изнутри.

— Я сегодня лучше справилась?

— Лучше.

— Правда?

— Правда. Это заметил и Иван Андреевич.

Она улыбнулась так широко, что я едва не забыла: впереди у меня ещё обед с папенькой.

К обеду я привела младшую Строганову в порядок. Поправила платье и заново причесала. Мне было тоже велено присутствовать.

Формально — при Дарье Дмитриевне.

Фактически — Дмитрий Александрович прекрасно понимал: Георгий Александрович был моим отцом, не пригласить меня выглядело бы странно, а заодно открывалась прекрасная возможность задать Шувалову неудобные вопросы и наблюдать за моей реакцией.

Папенька прибыл точно к назначенному часу. В неизменном аккуратном сюртуке, немного усталый после гимназии. Даша встретила его с тщательно отрепетированным реверансом.

— Георгий Александрович, — она поздоровалась с таким достоинством, что был бы Брагин рядом — мог бы прослезиться. — Рада видеть вас в нашем доме.

Папенька поклонился ей с неподдельной теплотой.

— Честь имею приветствовать вас, Дарья Дмитриевна. Вижу вы нынче сама грация.

Даша покраснела до ушей, едва сдерживая довольную улыбку.

За столом всё сначала шло удивительно мирно.

Дмитрий Александрович был безукоризненно вежлив, папенька держался спокойно. Даша сидела ровно, помня наставления Ивана Андреевича, а я старалась не выглядеть человеком, который заранее ждёт подвоха.

Обсудили дорогу, гимназию и даже погоду.

— В гимназии, полагаю, весна заметна прежде всего по сапогам учеников? — заметил Строганов.

Папенька улыбнулся.

— По сапогам, Дмитрий Александрович, и по чернилам. Мальчишки с наступлением тепла начинают писать так, будто перо тоже стремится на улицу.

— Знакомое свойство, — отозвался его превосходительство.

Я сделала вид, будто не понимаю, в чей огород был брошен сей камень.

Даша тихо спросила у папеньки про уроки французского, и Георгий Александрович тут же оживился.

— К слову, Дмитрий Александрович, я позволил себе навести справки касательно наставницы французского языка для Дарьи Дмитриевны.

Строганов чуть повернул к нему голову:

— Буду весьма признателен.

— Есть одна особа — Елизавета Генриховна Шульц. Дочь обрусевшего немца, а матушка её была из французской семьи. Сама Елизавета Генриховна служила прежде компаньонкой у девиц в доме весьма порядочном. Язык знает, произношение имеет хорошее и нрав спокойный. Она не из тех, кто учит ребёнка прежде бояться, а потом уже говорить.

Даша насторожилась, внимательно слушая Шувалова.

— Она очень строгая?

Папенька посмотрел на неё с понимающей улыбкой.

— Достаточно строгая, чтобы вы научились, и достаточно добрая, чтобы вы не возненавидели французский прежде грамматики.

Даша притихла, переваривая услышанное, а Дмитрий Александрович коротко кивнул.

— Попросите передать через вас её рекомендации. Я велю навести справки.

Разумеется велит. После конфуза со Львовым так точно будет проверять очень тщательно.

Несколько минут разговор шёл спокойно, и я даже почти поверила, что обед пройдёт без кровопролития.

А зря.

Дмитрий Александрович отложил салфетку, повернулся к папеньке и произнёс с той самой вежливостью, от которой у меня немедленно свело пальцы:

— Должен признаться, Георгий Александрович, с каждым днём у вашей дочери открываются новые таланты. Я не устаю поражаться её образованности.

А вот и он.

Мой провал.

Причём Строганов смотрел не только на папеньку, но и на меня. Боковое зрение у его превосходительства работало превосходно, и он без труда считывал каждое моё движение и реакцию.

— Она решилась заняться спектаклем с приютскими детьми, — продолжил он невозмутимо, — и вдохновила этой идеей Анну Викторовну Дубровскую. На мой вопрос ответила, что получила знания из книг, имеющихся у вас дома, да из ваших с нею бесед.

Папенька бросил на меня всего один короткий взгляд, но в нём успели поместиться и удивление, и вопрос, и то самое отцовское: «Оля, во что ты опять ввязалась?»

Не знаю, что отразилось у меня на лице. Наверное, всё сразу — и просьба, и паника, и честное обещание когда-нибудь сказать правду.

А Дмитрий Александрович терпеливо ждал. Даже Даша притихла, хотя не до конца понимала, почему все внезапно замолчали.

Папенька медленно опустил взгляд к тарелке, а потом снова поднял его на Строганова.

— Верно, Дмитрий Александрович, — спокойно ответил он хозяину дома. — Было такое.

Я аж дышать перестала. Лицо его превосходительство оставалось привычно каменным, но я по глазам прочитала: такого ответа он явно не ожидал. Впрочем, как и я.

— Рад, что наши беседы с Оленькой пошли во благо, — продолжил тем же тоном Георгий Александрович. — У учителя в доме редко бывает полная тишина о детях, уроках и разных затеях. А спектакль на ярмарке, ежели строить его с умом, дело хорошее. Детям полезно не только получать милость, но и чувствовать, что они сами способны потрудиться для общего дела.

Впору бы обрадоваться, что опасность миновала. Но я понимала — это затишье перед бурей. Что папенька по неведомой причине решил поддержать мою ложь, но рано или поздно мне придётся всё ему рассказать.

Строганов некоторое время смотрел на него, потом перевёл взгляд на меня.

— Рад, что вы, Ольга Георгиевна, мне не солгали.

Я скромно опустила глаза, понимая, что если б он знал на самом деле всю правду…

Чувствовала я себя так, будто меня помиловали у самой плахи, но при этом поставили её напротив моего окна. Чтобы ежедневно служила напоминанием.

Обед завершился без новых ударов судьбы. Папенька беседовал с Дашей о французском, пообещал справиться насчёт Елизаветы Генриховны и даже похвалил её за желание учиться. Даша окончательно растаяла, а я сидела рядом считала минуты до того мгновения, как мы останемся с Георгием наедине.