Моя воспитанница крепко задумалась.

— Значит, они должны поверить, хотя знают, что всё это не взаправду?

— Вот именно потому и должны поверить, — пояснила ей, чувствуя себя так, будто пробежала марафон.

Зато теперь в её глазах появилось настоящее понимание, а у меня осознание, что это только Даша, а впереди ещё репетиции с приютскими детками.

Однако дальше дело пошло веселее.

Не сказать, что сразу хорошо. Даша то забывала, куда деть руки, то начинала слишком усердно вздыхать перед каждой репликой, а один раз так выразительно схватилась за сердце, что я не выдержала:

— Там у Элли что-то болит?

— Нет.

— Тогда зачем ты держишься за грудь?

Она посмотрела на собственную ладонь и сама рассмеялась.

— Не знаю, оно само.

И это оказалось самым трудным. Стоило младшей Строгановой перестать думать о голосе, как начинали жить собственной жизнью и руки, и ноги, и шея. А стоило усмирить руки, она снова принималась читать нараспев. Потом вспоминала про паузы между репликами и начинала делать их после каждого второго слова.

К концу часа я уже думала о том, что режиссёрам хорошо бы доплачивать за вредность.

Несмотря на сложности, Даша не сдавалась. Она могла надуться, могла начать бурчать реплики и даже заявить, что «в прошлый раз сказала точно так же». Однако вот они — папенькины гены, она ни разу не сказала, что больше не хочет или что ей надоело.

Переломным моментом стала одна-единственная реплика. После долгой дороги Элли становилось дурно, и она просила спутников остановиться. До этого Даша неизменно произносила её с трагизмом умирающего лебедя.

— Не старайся изображать, будто тебе очень плохо, — объясняла я в очередной раз. — Представь, что тебе и в самом деле нездоровится, но ты не хочешь никого тревожить.

Даша послушно кивнула. Закрыла глаза, постояла так несколько секунд, открыла и прошептала еле слышно:

— Ольга Георгиевна… а можно немножко передохнуть? Голова кружится.

Я инстинктивно дёрнулась к ней, но остановилась, увидев, что она еле-еле сдерживает улыбку.

Вот же… актриса!

— Вы поверили? — звонко спросила она, перестав изображать приступ дурноты.

— Поверила, — признала я. — Только не вздумай так шутить с…

Из передней донёсся приглушённый шум открывшейся двери, а следом знакомый мужской голос, которому ответил Павел.

Даша вскинула голову.

— Папенька вернулся!

Я тоже посмотрела на дверь, а когда вновь перевела взгляд на воспитанницу, выражение её лица мне категорически не понравилось.

Глаза у Даши уже блестели знакомым озорством.

— Даша…

— А папенька тоже поверит? — почти шёпотом спросила она.

— Даже не думай, — я погрозила ей пальцем, но было уже поздно.

Даша, хихикнув, сорвалась с места и бросилась к двери.

Пока я выбиралась из-за стола, огибала стул и бежала следом в коридор, младшая Строганова почти успела добраться до прихожей. Торопливо пригладила волосы, расправила подол и обернулась на меня:

— Даже не думай! — прошипела я этой маленькой артистке, но Даша приложила палец к губам и уверенно пошла вперёд.

«Сил тебе, Оля,» — мысленно выдохнула я, услышав жалобное:

— Папенька…

С моих губ сорвался тихий, вымученный стон.

Отдав Павлу шинель, Дмитрий Александрович уже принялся стягивать вторую перчатку, но, заметив дочку, удивлённо приподнял брови.

— Дарья?

— Можно мне сесть? — едва слышно спросила она и осторожно коснулась пальцами висков. — У меня что-то голова закружилась.

Надо отдать должное — сыграла она значительно лучше, чем десять минут назад. Настолько убедительно, что его превосходительство даже не успел толком снять перчатку.

— Что с тобой?

В два шага оказавшись возле дочери, он взял её за плечи и внимательно всмотрелся в лицо.

— Давно началось? Сильно кружится? Ты сегодня ела?

— Я… — жалобно пискнула Даша, но Строганов её резко перебил.

— Павел, воды. И позовите Марью Фёдоровну, срочно.

Лакей послушно дёрнулся в сторону коридора, и тут Даша уже не выдержала. Губы девочки дрогнули, в глазах вспыхнул восторг, и она звонко выпалила:

— Папенька, вы поверили!

Тишина наступила такая, что теперь уже мне стало нехорошо.

Дмитрий Александрович застыл и несколько секунд внимательно смотрел на дочь, всё ещё придерживая её за плечи. Потом медленно выпрямился.

— Ваше превосходительство? — пробормотал Павел, ожидая дальнейшего приказа.

— Не нужно воды, — ледяным тоном отчеканил его превосходительство.

— Слушаюсь, — лакей торопливо поклонился и исчез с такой скоростью, будто прекрасно понимал, что дальше ему лучше не присутствовать.

Даша, кажется, поняла, что перегнула палку. Улыбка на губах девочки постепенно угасала, а взгляд из торжествующего стал искренне виноватым.

— Дарья Дмитриевна, — слишком уж спокойно произнёс Строганов, и даже мне, наблюдавшей картину из-за угла, захотелось попятиться назад.

А ещё лучше закрыться в детской и сделать вид, будто я представления не имею, что сейчас произошло.

— Да, папенька? — спросила она ангельским голоском.

— Ты находишь подобные шутки забавными?

Вздохнув, младшая Строганова опустила глаза.

— Нет, папенька.

— Отрадно.

Я судорожно раздумывала, стоит ли мне вмешаться, или оставить воспитательный процесс под полным контролем его превосходительства, но Даша ловко подлила масла в огонь.

Переступив с ноги на ногу, она посмотрела на папеньку исподлобья:

— Я только хотела узнать, поверите ли вы мне. Ольга Георгиевна сказала, что зритель должен верить тому, что видит.

Спасибо, Даша. Огромное.

Я прикрыла глаза и сделала глубокий вдох. Кто бы сомневался, что виноватой в результате окажется простая педагогическая методика?

Делать нечего. Пришлось выйти вперёд и встретиться с сердитым взглядом Строганова.

— Ольга Георгиевна? — тоном Дмитрия Александровича можно было забивать гвозди. В крышку гроба моей толком не начавшейся карьеры гувернантки.

— Ваше превосходительство, я не предлагала проверять приобретённые навыки на родственниках, — поспешно сообщила я, и его бровь медленно поползла вверх.

— Приобретённые навыки? На родственниках?

— На вас, — послушно поправилась я. — Более того, я как раз собиралась объяснить Дарье Дмитриевне, что такими вещами не шутят.

— Собирались?

Вот ведь вцепился в слово. Бульдог бы позавидовал такой хватке.

— Не успела, — теперь уже мне пришлось опустить голову.

— Понимаю.

Да только судя по интонации, не понимал он решительно ничего хорошего. Даша виновато глядела то на меня, то на отца:

— Простите меня, папенька. Я не хотела вас испугать. Честное слово!

Я напряглась, готовая к новому витку нравоучений и была готова встать на защиту Даши, но произошло то, чего я никак не ожидала. Точнее, не в данных обстоятельствах.

Выражение лица его превосходительства слегка изменилось. Строгость никуда не исчезла, но Дмитрий Александрович шумно выдохнул и слегка нерешительно занёс ладонь над её головой, а потом быстро провёл ею по волосам дочки.

— Впредь не пугай, — строгим, но уже потеплевшим голосом велел Строганов. — Ступай к себе и приведи себя в порядок перед ужином.

— Не буду пугать! — горячо пообещала Даша и, не теряя времени, присела в коротком реверансе.

Младшая Строганова уже направилась к лестнице, но притормозила возле меня и шепнула еле слышно:

— Зато получилось.

Я легонько подтолкнула её в спину и также тихо ответила:

— Иди уже.

Развернувшись, я собралась идти за ней, как услышала уже привычное:

— Ольга Георгиевна.

«А вас, Штирлиц, я попрошу остаться,» — фыркнув про себя, процитировала я фразу из известного фильма.

Дмитрий Александрович смотрел на меня с уже привычным выражением, которое не сулило ни капли хорошего и означало лишь одно.