— Доброе утро, Дарья Дмитриевна, — спокойно ответил он и перевёл взгляд на меня. — Ольга Георгиевна.

— Доброе утро, ваше превосходительство, — произнесла я нарочито ровным голосом.

Вроде не дрогнул. И хорошо.

Дождавшись, пока мы с Дашей займём наши места, он как-то слишком внимательно посмотрел в мою сторону. Я внутренне приготовилась ко всему сразу, но он, будто испытывая моё терпение, опустил взгляд на чашку, неторопливо сделал глоток чая и только потом произнёс совершенно невозмутимо:

— Позвольте задать вам один вопрос, Ольга Георгиевна?

Сердце рухнуло в пятки. Раньше я думала, что это красивая метафора, но оно на самом деле больно ударило о рёбра, и свод стопы неприятно запульсировал.

Стараясь не нервничать так явно, я положила салфетку на колени и подняла на него глаза:

— Разумеется, ваше превосходительство.

Строганов поставил чашку на блюдце, не торопясь с обвинениями в самоуправстве. Ничего не подозревающая Даша сидела рядом, выпрямив спину так старательно, будто за её спиной стоял Брагин и следил, чтобы ученица не посрамила его наставлений даже перед тарелкой с кашей.

А я чувствовала себя человеком, которому перед казнью любезно предложили чаю. Эдакий последний завтрак по моему желанию.

— Вы вчера намеревались доложить мне о поездке в приют? — огорошил меня вопросом Дмитрий Александрович.

Растерявшись, я моргнула.

Приют?

То есть, не кабинет, не форточка, не шинель с чернильницей?

С одной стороны, я должна была облегчённо выдохнуть. С другой, я уже достаточно хорошо знала Строганова, чтобы понимать: он вполне способен усыпить мою бдительность и застать врасплох тогда, когда я этого не ожидаю.

— Да, ваше превосходительство, — кивнула я. — Намеревалась, но вы вчера были заняты с Дашей, а позднее я сочла неуместным беспокоить вас.

Дмитрий Александрович чуть прищурился.

Или мне на нервах показалось?

— Разумно, — задумчиво произнёс он. — И каково ваше мнение о поездке?

Медленно выдохнув, я положила ладони на колени. Аппетит пропал, несмотря на то, что желудок поутру урчал.

— Дети настороженно отнеслись к нашему знакомству, — честно призналась я. — Некоторые ещё слабые после недавнего поветрия. Настоящих занятий по пьесе я не начинала и ролей не обещала. Даже не намекала.

— Отрадно слышать.

Сказано было сухо, но без укола, и я позволила себе продолжить.

— Я только познакомилась с ними и дала несколько простых упражнений. Представиться, изобразить действие без слов. Говорить ясно.

— Это уже похоже на приготовление к представлению, — неодобрительно покачал головой его превосходительство.

Я была с ним в корне не согласна.

— Это похоже на приготовление к тому, чтобы ребёнок не испугался, когда на него смотрят, — ответила решительно, дивясь собственной смелости.

А ведь ещё минуту назад я побаивалась Строганова, но стоило упомянуть детей, как страх перед ним отступил куда-то в сторону.

— Это пригодится не только на сцене, но и в жизни.

Даша затаила дыхание, внимая каждому моему слову. Я уже приготовилась к словесной выволочке от Дмитрия Александровича, который вежливо, но холодно напомнит о субординации. Но он лишь сделал ещё глоток чаю и попросил:

— Поясните, Ольга Георгиевна.

Ещё один вдох. Я тоже отпила из чашки несладкого чаю, чтобы горло не подвело во время ответа, и пояснила:

— Они привыкли, что их либо проверяют, либо одёргивают, либо жалеют, так, что от этой жалости хочется спрятаться куда подальше. А мне нужно было понять, как каждый из них держится, когда его слушают. Не смеются ли над ним прочие? Не смеётся ли он сам, когда кто-то теряется и ошибается? Может ли сказать громче, если его попросить? Сумеет ли остановиться, если устал? Поможет ли младшему? Это важно не только для сцены.

Его превосходительство молчал, а Даша смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Кажется, она только сейчас начинала понимать, что приют — это не абстрактное «подарим детям краски и они будут в ножки кланяться», и не место для развлечений. Что за каждым ребёнком стоит не возможная роль, а целая жизнь и живой человек, с которым нельзя обращаться неосторожно. Что чувства есть не только у дворян, но и у тех, кого привыкли не замечать.

— Заверяю вас, ваше превосходительство, ролей я не раздавала, — повторила уже тише. — И не стану, пока сценарий не будет дозволен.

— Это благоразумно, — согласился со мной Строганов.

Даша всё-таки не выдержала.

— А они хорошие, Ольга Георгиевна?

Вопрос был простой, оттого и опасный. Потому что на него нельзя ответить «да, конечно».

Дети в приюте не были ангелочками с кроткими улыбками или несчастными картинками для умиления благотворительниц. Я не имела в виду Анну Викторовну, которая вкладывала в приют душу и силы. Я имела в виду тех, кто щедрой рукой отсчитает пару ассигнаций и решит, что на этом их долг перед совестью выполнен.

Они были живыми. А живые дети как раз таки неидеальные.

— Хорошие, — искренне улыбнулась я, вспоминая Лёвку, Варю, Николку и других ребятишек. — Только не такие, как иногда пишут в книжках: тихие, благодарные и всегда послушные. Они настоящие. Кто-то робеет, кто-то ершится, кто всё время ждёт, что за добрым словом непременно последует окрик. Они любят простые вещи, которые для других могут звучать как нелепый вздор.

Даша слушала, не перебивая. А Дмитрий Александрович, к моему удивлению, не возразил, а продолжил мою мысль.

— Именно поэтому, Дарья Дмитриевна, — он строго посмотрел на дочь, — ежели это дело будет дозволено, придётся помнить: рядом окажутся другие дети, и у каждого свой нрав и свои обиды.

Даша выпрямилась ещё сильнее, даже немного привстала со стула:

— Я запомню, папенька.

— Помнить мало, — покачал головой его превосходительство. — Следует держаться так, чтобы никто из них не почувствовал унижения рядом с вами.

— Я буду стараться изо всех сил, — заверила его Даша.

Далее завтрак потёк почти мирно. Дмитрий Александрович задал ещё несколько вопросов, на которые я честно отвечала. Хотя каждый раз, когда он брал слово, я ждала: вот-вот сейчас скажет. И форточку упомянет, и шинель, и то, что я без спроса вошла в кабинет.

И конечно же, мои опасения сбылись.

Отправив Дашу к Марье Фёдоровне, мы остались одни. Формально двери были открыты, но легче от этого почему-то не стало.

— Ольга Георгиевна, — отложив ложечку в сторону, произнёс Строганов. И тут я уже не смогла разгадать его тон. Да и лицо снова стало бесстрастным, как будто мы очутились в допросной. — Вам известно, что входить в мой кабинет без ответа на стук не принято?

Вот теперь всё встало на свои места.

В голове невесть зачем всплыли знаменитые строчки Блока. Только у меня были не ночь, улица, фонарь, аптека, а кабинет, шинель, чернильница и форточка.

И я — Ольга Георгиевна Шувалова, гувернантка при десятилетней барышне, которая поздним вечером пробралась в сугубо мужское царство и от души там похозяйничала.

Пауза затягивалась. Я сдалась первой и опустила глаза, разглядывая крохотное пятнышко на скатерти.

— Известно, ваше превосходительство.

Дмитрий Александрович молчал. Как будто специально тянул время, чтобы я успела надумать себе невесть что, составить завещание, проститься с жалованием, Дашей и надеждой на спектакль.

— Однако вчера вечером вы вошли, — произнёс он наконец.

Мне ничего не оставалось, кроме как ответить:

— Да.

— Не получив ответа.

— Да.

— В мой кабинет.

Он что, издевается?

Ладно.

— Да, Дмитрий Александрович, — ответила я уже чуть громче.

Строганов шумно вздохнул и неторопливо вытер руки салфеткой.

— Извольте объяснить.

Мысленно сосчитав до трёх, я подняла глаза. В конце концов, да, я допустила оплошность, но мне надоело чувствовать себя вечно виноватой барышней. Как будто не начальника укрыла шинелью, а свистнула у него со стола важные документы и за корзинку печенья продала их неприятелю.