Есть французский! Папенька от души нам подсобил!

Тем временем Елизавета Генриховна окончательно решила отказаться от книжицы, потому что неожиданно указала на вазу возле окна и задала новый вопрос. Потом в ход пошли стол, кресло, книга, мои перчатки и даже Павел, который как раз вошёл узнать, не требуется ли дамам чай, и совершенно не подозревал, что через секунду станет наглядным учебным пособием.

— Un domestique, — уверенно произнесла Даша, указав на вошедшего лакея.

Павел остановился с таким выражением лица, будто решил, что его сейчас оскорбили.

— Простите, барышня?

Я отвернулась к окну, не в силах сдержать улыбку.

— Ничего, Павел. Дарья Дмитриевна постигает азы французского.

Когда дверь за ним закрылась, Даша хихикнула, и даже Елизавета Генриховна позволила себе лёгкую улыбку. Казалось, про меня они уже забыли и я тихо радовалась нашему маленькому успеху.

Танцы есть, французский есть, этикет учим, роль репетируем.

И тут младшая Строганова внезапно вспомнила о моём существовании.

— А Ольга Георгиевна не знает французского.

Предательница.

Елизавета Генриховна перевела взгляд на меня, и я была вынуждена признаться:

— Так получилось, что знаю всего лишь несколько слов.

— Тогда вам будет полезно заниматься вместе с Дарьей Дмитриевной, — совершенно серьёзно заметила наставница.

Естественно Даша оживилась.

— Правда?

— Почему нет? Знание языка лишним не бывает и от возраста не зависит.

— А я помогу Ольге Георгиевне, — великодушно пообещала Даша.

— Благодарю, — чинно кивнула я, решив подыграть воспитаннице. — Без вашей поддержки, Дарья Дмитриевна, мне точно не справиться.

Она совершенно правильно уловила интонацию и довольно заулыбалась.

Елизавета Генриховна, к счастью, решила начать моё унижение не сегодня и снова сосредоточилась на Даше. На этот раз попросила немного рассказать о семье. И вот здесь улыбка на лице младшей Строгановой слегка поблекла.

Я моментально насторожилась.

— Mon père… — начала она после небольшой паузы и замолчала.

Слово «мама» так и не прозвучало.

Елизавета Генриховна тоже заметила заминку, но не стала ни уточнять, ни сочувственно менять лицо.

— Расскажите тогда о вашем папеньке, — предложила она так буднично, словно именно это и собиралась спросить с самого начала.

Даша оживилась и принялась объяснять, что папенька служит в полиции, руководит сыском, ловит преступников и вообще занимается делами чрезвычайно важными.

Правда, французского на всё это ей явно не хватало.

Елизавета Генриховна терпеливо подсказывала слова, Даша повторяла, снова сбивалась и принималась объяснять уже руками, когда не могла вспомнить нужное выражение.

Я слушала их вполуха и невольно улыбалась.

Сколько бы младшая Строганова ни обижалась на отцовскую строгость, как бы ни жаловалась, что папенька занят или опять не пришёл вовремя, стоило кому-нибудь дать ей возможность рассказать о нём — и сразу становилось понятно, кем она гордится больше всех на свете.

Через час Елизавета Генриховна наконец закрыла книжицу.

— На сегодня достаточно.

Даша удивлённо посмотрела на часы, будто не поверила, что занятие действительно закончилось так быстро.

— Уже?

Вот тебе и настороженность.

— Уже, — подтвердила наставница. — Для первого раза вы справились весьма недурно, mon enfant. К следующему занятию повторите то, что сегодня забыли, а я подберу вам чтение немного сложнее.

— Вы ещё придёте?

Вопрос вырвался у Даши раньше, чем она успела придать ему приличествующую барышне сдержанность.

— Непременно, — ответила Шульц. — Но к следующему занятию надеюсь увидеть то же самое усердие.

— Увидите!

Я покачала головой.

Ну конечно. Ещё вчера пьеса, сегодня французский, добавить к этому основные занятия, танцы с Брагиным и прогулки, а количество часов в сутках, к сожалению, ограничено.

Мы проводили Елизавету Генриховну до двери, а когда вернулись в детскую, Даша посмотрела на меня с таким ожиданием, что я заранее почувствовала подвох.

— Ольга Георгиевна…

— Что?

— А когда я уже поеду на репетицию в приют?

— В понедельник, — ответила я ей, доставая наше «любимое» пособие по этикету. — Поедем после обеда. К тому времени дети успеют закончить свои занятия, а мы с тобой спокойно доберёмся до приюта.

Даша просияла, но почти сразу же задумалась. Судя по тому, как быстро её улыбка сменилась разочарованием, мой ответ ей не понравился.

— Но почему нельзя завтра? — вздохнула она.

— Потому что завтра у нас свои дела, — пояснила я, раскрывая «Правила светского обхождения». — К тому же, тебе ещё предстоит репетировать роль. У тебя больше всего текста.

— Я уже почти выучила, — упёрлась Даша.

Что тут говорить, я её прекрасно понимала. После вчерашней репетиции, едва не закончившейся сердечным приступом у Дмитрия Александровича, младшая Строганова была готова демонстрировать свои актёрские способности хоть каждому встречному.

Главное, чтобы в следующий раз обошлось без обмороков и прочих мнимых несчастий.

— Вот и прекрасно, — сказала я вслух и тут же добавила, — но только помни, что в спектакле играешь не ты одна. Тебе придётся слушать других детей, ждать своей очереди и не расстраиваться, если кто-то будет забывать слова. Спектакль — это общее дело. Здесь важно не то, кто лучше сыграет, а то, как вы сумеете сыграть все вместе.

Даша серьёзно кивнула, а потом поинтересовалась, много ли в приюте девочек её возраста, и все ли они уже получили свои роли.

Пришлось рассказать о детях, с которыми я уже успела познакомиться. О том, как мы собирались распределять оставшиеся роли и почему на первой общей репетиции никто не станет требовать от них безупречной игры. Даша слушала с живым интересом, и я была рада этому.

Я ведь сама хотела, чтобы она начала общаться со сверстниками.

К вечеру я решила не оттягивать неизбежное и завтра всё же навестить Георгия Александровича. Закрою для себя тот вопрос с обедом и справлюсь насчёт помощи с картой.

Да, я по-прежнему не была готова признаться, кто я на самом деле и что прежней Оленьки больше нет. Но всё чаще ловила себя на том, что называла Георгия Александровича папенькой уже не по привычке и не потому, что так положено, а потому, что действительно начинала считать его своим отцом.

И от этого совесть меня поедом ела.

Утром, пока Даша ещё не проснулась, я спустилась вниз. Дмитрий Александрович был в гостиной — просматривал какую-то газету, изредка делая пометки карандашом, и не сразу заметил моё появление.

— Ваше превосходительство, разрешите обратиться?

Он поднял голову, отложил карандаш и посмотрел на меня с лёгким удивлением:

— Слушаю вас, Ольга Георгиевна.

Я попросила позволения навестить папеньку после воскресной службы, заверив, что вернусь к обеду.

— Не вижу препятствий, — кивнул Строганов, выслушав мою тираду. — Полагаю, Георгий Александрович будет рад вашему приезду.

— Я тоже на это надеюсь, — вежливо улыбнулась я.

— Уверен, — заметил он, возвращаясь к бумагам. — Павел вас проводит.

На этом разговор мог бы закончиться, но я почему-то задержалась возле двери.

— Благодарю вас, ваше превосходительство.

Дмитрий Александрович снова посмотрел на меня, на мгновение задержав взгляд на моём лице, после чего чуть заметно кивнул.

— Передавайте Георгию Александровичу мой поклон.

Вот и всё.

Никаких расспросов о причинах визита или напоминаний о нашем недавнем разговоре. Никакого «зачем?» Удивительное дело, но я уже начинала привыкать к тому, что Строганов иногда может обойтись без допроса. Ещё немного, и совсем меня разбалует.

К обеду погода окончательно испортилась. Мартовское солнце то появлялось из-за облаков, то снова исчезало, а снег на улицах Светлоярска постепенно превращался в грязную кашу, с которой не справлялись даже широкие колеи от проезжавших экипажей.