— Сказка о дороге домой, — наконец, произнёс Строганов, и я вздрогнула от его голоса.

— Рабочее название, — выдавила я, едва не заикаясь.

— Лучше прежнего.

У меня чуть челюсть не отвисла. Похвала прозвучала так неожиданно, что я аж растерялась.

— Благодарю, ваше превосходительство.

— Не спешите благодарить, Ольга Георгиевна.

Ну естественно. Рано ты, Оленька, обрадовалась.

Строганов с привычным непроницаемым лицом перевернул следующий лист.

— Девочка попадает в чудесный край вследствие бури. Желания уйти из дома у неё нет.

— Нет, ваше превосходительство, — покладисто кивнула я, сложив руки на коленях.

— Она хочет вернуться, — продолжил он, не отрывая глаз от исписанного листа.

— Именно так.

— Хорошо, — коротко отозвался Дмитрий Александрович.

Я испытала непередаваемое желание перегнуться через стол, схватить его за лацканы сюртука и с чувством встряхнуть раз эдак пять. Как же филигранно он испытывал мою нервную систему не только придирками и замечаниями, но и редкими крупицами одобрения!

Сил моих не хватает! А нервные клетки, между прочим, не восстанавливаются.

— Почему не волшебник? — он перевёл взгляд на меня и слегка изогнул тёмную бровь.

— Волшебник может не понравиться отцу Павлу, — честно призналась я.

— Фея не понравится ему ещё больше, — напомнил он вчерашний разговор в присутствии Дубровской.

— Поэтому феи у меня пока нет.

— Пока?

Я сжала зубы.

Как же с ним тяжело…

И в то же время меня против воли охватил азарт. Убедить его, переиграть и выторговать победу, то есть одобрение сценария, всеми правдами и неправдами.

— Ваше превосходительство, я всё ещё ищу слово, которое не оскорбит ни церковь, ни цензуру, ни здравый смысл.

— Последнее удаётся труднее всего?

Недосып, постный ужин и постоянное напряжение сделали своё дело. Забывшись, я ляпнула:

— В этом веке — да.

И только потом осознала, что сказала…

Взгляд Строганова стал внимательнее, и я поспешила объясниться:

— В нынешних обстоятельствах. Слишком много условностей для простой детской сказки.

— Детская сказка, вынужденная считаться с церковью и цензурой, перестаёт быть простой, Ольга Георгиевна.

Мне ничего не оставалось, кроме как согласиться с его превосходительством.

— Это я уже поняла.

— Не уверен, — будто нарочно провоцируя, отозвался Дмитрий Александрович.

От стиснутых зубов челюсти начали ныть, но я была почти горда собой. Стерпела, не огрызнулась, а Строганов продолжил читать. Дошёл до сцены со Страшилой, где тот считал себя глупым, но первым предложил, как перейти реку.

В оригинале, конечно же, было не так. Но не позволю же я ребёнку повиснуть на шесте и ждать аиста?

Затем его превосходительство прочитал сцены с Железным дровосеком, потом добрался до Трусливого Льва.

— Мораль ясна, — резюмировал он. — Каждый ищет то, чем уже обладает.

— Именно так, — подтвердила я, неотрывно наблюдая за каждым его жестом.

— Нравственно, — Строганов накрыл ладонью верхний лист бумаги, но прежде чем я успела обрадоваться, добавил, — Но сцены пока слишком общие. Это не пьеса, а пересказ.

Он издевается, да?

Я сделала глубокий вдох, сохраняя поразительное терпение, и напомнила ему:

— Это наброски, Дмитрий Александрович.

Он положил листы перед собой, тщательно выровнял их по краю, чтобы ни один не торчал, соединил кончики пальцев и посмотрел на меня так, что я сразу поняла.

Начинается второй раунд.

— Скажите, Ольга Георгиевна, — взгляд тёмных глаз снова прошёлся по моему лицу. — Откуда у вас такие познания?

Внутри неприятно похолодело, а кончики пальцев отчего-то заломило.

— Какие именно?

— В устройстве детского представления, — не отставал от меня Строганов. Сейчас он напоминал гончую, которая взяла след и была уверена, что скоро догонит зайца. — В том, как распределять роли, как удерживать внимание детей. Мне продолжать?

«Спасибо, не надо,» — огрызнулось подсознание.

Но в этот раз я уже тщательно контролировала себя и следила за языком. Сперва позволила себе взять небольшую паузу, чтобы осознать.

Вот оно.

Меня ловили на опыте. На вещах, которые для меня, Ольги, были рабочей рутиной, а для Оленьки Шуваловой, бедной дворянки, дочери учителя в мужской гимназии могли оказаться слишком странными.

— Я читала, — решила пойти по самому лёгкому пути.

Строганов и не моргнул:

— Разумеется, читали.

Вот только от его «разумеется», мне захотелось провалиться сквозь пол. Точнее, от того, каким тоном это было сказано.

— В книгах? — уточнил он, не сводя с меня придирчивого взгляда.

— В книгах. И слышала разговоры.

— Вот и прекрасно, — по неведомой мне причине обрадовался Строганов. Даже глаза торжествующе засверкали. — У Георгия Александровича, должно быть, сохранились эти книги?

Я замерла, приоткрыв рот.

Шах и мат, Ольга Георгиевна.

— Попросите вашего папеньку принести их с собой, мне было бы любопытно взглянуть. Если вы не забыли, он приглашён на обед.

Любопытно взглянуть?

Честно говоря, любопытство начальника сыскной полиции было примерно так же безобидно, как заряженное ружьё в лапах цирковой обезьянки.

Я медленно опустила взгляд на свои руки, надеясь таким нехитрым образом скрыть подступающую панику.

Первые три ответа, которые пришли мне в голову, я решительно забраковала.

Книги потерялись? Слишком удобно.

Не помню названий? Слишком глупо.

Эти книги, ваше превосходительство, ещё не написали? Краткий путь в местный аналог психушки. В лучшем случае — в закрытый монастырь.

Поэтому я рискнула выбрать четвёртый вариант. Не откровенную ложь, но и не полную правду.

— Не все знания берутся из книг, Дмитрий Александрович, — тихо ответила я, осторожно поднимая на него глаза.

А он всё так же изучал. Подмечал мельчайшие детали и ему как на ладони была видна моя тревога.

— Вот как? — он подался вперёд, невольно сокращая расстояние между нами.

— Мой папенька — учитель. В нашем доме часто говорили об учениках, — пояснила я, надеясь, что Ольга хоть раз говорила с отцом о его работе. И Георгий при случае подтвердит мои слова. — О том, кто теряется на ответах перед всем классом. Кто забывает выученное, едва выйдет к доске, а кто, наоборот, становится смелее, наслаждаясь общим вниманием. О том, как мальчишки учат стихи к праздникам, как стесняются, как дурачатся, скрывая за этим волнение.

Строганов слушал предельно внимательно, не перебивая, и не сводя взгляда с моего лица. Не записывал и не задавал новых вопросов, просто слушал. От этого становилось хуже: человек, который ничего не показывает, обычно замечает больше остальных.

Я будто шла по тонкому льду. Шаг вправо, шаг влево — расстрел без права оправдания.

— Я не бывала на благотворительных детских спектаклях, — здесь уже я говорила чистую правду. Те постановки, что мы ставили с младшими классами, были предназначены для наших школьных праздников и для родителей сих чад.

Его превосходительство молчал, вынуждая меня продолжать говорить. То ли действительно заслушался, что было маловероятно. То ли ждал, что я увлекусь и проболтаюсь.

— Но я видела детей и училась замечать. А кое-что… — я указала ему на листы, — кое-что я придумываю на ходу. Именно поэтому принесла вам не готовую пьесу, а наброски.

Дмитрий Александрович долго молчал. Не знаю, поверил мне или нет. А может, решил ещё немного понаблюдать? Чтобы потом, поймав меня на очередной оговорке или промахе, сразу выложить все карты.

— Сказал раз, повторю снова, — он, наконец, заговорил. — Ольга Георгиевна, вы удивительная барышня.

— Это похвала? — я заметно напряглась.

— Пока лишь наблюдение.

Ага. Дело на Оленьку открыто, и следователь решил собрать побольше материалов.

— Если вы сочтёте мою работу бесполезной, то я переделаю, Дмитрий Александрович, — вздохнула я, опустив глаза.