— Но раз папенька вас поцеловал и не выгнал, значит вы ему очень нравитесь.

Шах и мат.

Десятилетний ребёнок смог залезть мне под кожу так, как не удавалось никому из детей раньше. За все мои пятнадцать лет преподавания.

Неловкую ситуацию, как ни странно, спасло появление самого Дмитрия Александровича. Выглядел он посвежевшим, лицо гладко выбрито, хотя тени под глазами всё ещё были видны.

Даша звонко поздоровалась с папенькой и хихикнула, прикрывая рот ладошкой. Я торопливо поклонилась, а он, ограничившись коротким кивком, объявил:

— Ольга Георгиевна, заканчивайте занятия и собирайтесь. Вы едете вместе с Дашей.

Наивная Даша радостно захлопала в ладоши:

— Папенька, мы едем гулять? А Ольга Георгиевна говорила, что у вас много дел.

Я не спешила разделять оптимизм Даши, к тому же Строганов, в отличие от девочки не улыбался.

Может, случилось что-то серьёзное, и он не хочет заранее пугать дочь? Ведь он не мог просто так взять и бросить службу в будний день ради увеселительной поездки. Особенно учитывая, события с Безродным.

А как же горы бумаг и отчётов?

— Увидишь, — скупо отвечал его превосходительство на все дочкины вопросы. Причём я, наученная горьким опытом, без труда уловила привычную сталь в его голосе.

— Даш, беги к себе и выбери платье, какое хочешь надеть, — шепнула ей, и Даша, сияя как звёздочка, первой сбежала в детскую. Я же задержалась на пороге, прислушиваясь к шагам. Когда они стихли, я вполголоса обратилась к Строганову:

— Ваше превосходительство, что-то случилось?

Ответом мне была холодная полуулыбка и строгий взгляд тёмных глаз.

— С чего вы взяли, Ольга Георгиевна?

— С того, — я шагнула ближе, но не нарушая рамки дозволенного, — что вы не похожи на человека, который предпочтёт службе семейную поездку по Светлоярску.

Лицо Дмитрия Александровича по-прежнему не выражало никаких эмоций, зато в глазах мелькнуло одобрение. Губы чуть дрогнули в улыбке, но он быстро взял себя в руки:

— Думаете, вы хорошо меня знаете, Ольга Георгиевна?

В другое время я бы ответила колкой фразочкой, но сейчас тревога во мне росла так быстро, что стало не по себе. Здесь явно что-то не так.

— Скажу по-другому, — уклончиво произнесла, стараясь не поддаваться дурному предчувствию. — Надеюсь, что не ошибаюсь в вас, Дмитрий Александрович.

Строганов промолчал, однако за него говорили глаза, следившие за мной цепко и выжидающе. Чувствуя себя как букашка в руках у юного натуралиста, я поспешила покинуть детскую, когда он сказал почти шёпотом:

— Будьте благоразумны и не говорите Дарье, но это будет её наказанием.

Я аж поперхнулась и запнулась о порог, но к счастью, Дмитрий успел подхватить меня под локоть, придерживая, пока я не вернула равновесие. И тотчас отпустил, убрав руки за спину, словно быстрое касание обожгло его ладони.

Убедившись, что Даши нет поблизости, да и голоса прислуги доносятся откуда-то из людской, я возмущённо зашептала:

— Какое наказание, ваше превосходительство? Даша сбежала потому, что её резко разбудили! Это не её вина, а досадное недоразумение!

— Дарья Дмитриевна сбежала не в первый раз, Ольга Георгиевна. И не второй, — жёстко отчеканил Строганов, всем своим видом давая понять, что вопрос закрыт и обсуждению не подлежит. — Иначе откуда бы она так уверенно нашла дорогу к ярмарочной площади? Мне напомнить, как вы с ней познакомились?

Я хотела возразить, но он продолжил, жестом остановив меня на полуслове:

— Воспитание — это не только похвалы и потакание капризам. А мне начинает казаться, что вы излишне балуете Дарью.

«Будь благоразумной, Оля, — мысли в голове размахивали белым флажком. — Сама знаешь, спорить с превосходительством, когда он что-то вбил себе в голову — это всё равно, что доказывать кирпичной стене, что небо голубое.»

Вслух же сказала иное:

— Надеюсь, вы не совершаете ошибку.

— Жду вас с Дашей, — чуточку смягчился Строганов, поняв, что я не собираюсь с ним пререкаться. — Не задерживайтесь.

Отвесив короткий поклон, я уже шагнула к двери, когда меня осенило:

— Ваше превосходительство, раз мы выезжаем, можно мне будет на обратном пути проведать папеньку? Он уже вернётся из гимназии, а я не видела его с того момента, как…

Воздух в лёгких закончился, и фраза оборвалась на полуслове. Неподалёку в коридоре скрипнула половица, и послышался голос Павла, который о чём-то спрашивал Марью Фёдоровну.

— На обратном пути, — согласился Строганов после недолгих размышлений. — И не волнуйтесь, я держу Георгия Александровича в курсе вашего самочувствия. С ним всё в порядке, ваш папенька в сорочке родился.

И, выдержав короткую паузу, добавил уже гораздо мягче:

— Понятно, в кого вы такая храбрая, Ольга.

То ли случайно, то ли нарочно забыв про отчество, он вышел из детской, заставив меня посторониться.

Даша уже определилась с нарядом для выезда — тёмно-синее, шерстяное, с длинными рукавами и белым кружевным воротничком. Закончив с нарядом, я заплела ей косу, перевязав лентой.

Всё это время она щебетала без умолку, и я поймала себя на том, что рассеянно отвечаю, иногда невпопад. Все мысли занимало загадочное наказание Строганова.

Надеюсь, он в полной мере осознаёт, что психика десятилетнего ребёнка отличается от психики взрослого. И не додумается провести девочке экскурсию по какому-нибудь местному острогу. Раз я не могу переубедить его превосходительство не наказывать Дашу неведомым способом, то должна быть рядом и сориентироваться уже на месте.

Верный Павел ждал у крыльца, вытянувшись в струнку, но Строганов сам помог нам с Дашей забраться в сани. Чуть помедлив, она решилась занять место рядом с папенькой, и я ей ободряюще улыбнулась. Может хоть присутствие дочки под боком смягчит неведомое наказание?

— Папенька, а мы далеко? — не удержавшись, полюбопытствовала она, едва сани тронулись с места.

— Увидишь, — спокойно ответил его превосходительство.

«Вот же выдержка, — мысленно ворчала я на Строганова, поглубже кутаясь в шаль. Несмотря на то, что сани были обиты тёплым сукном, тело то и дело прошивало нервной дрожью. — И ведь сухарём его уже не назовёшь. Я на собственном опыте убедилась, что он умеет испытывать эмоции.»

Где-то вдалеке перекликались извозчики, слышался звон колокольчиков под дугой, а из распахнутой двери трактира, несмотря на ранее время, доносился чей-то пьяный, залихватский голос.

Я молчала, когда Даша радостно читала названия вывесок. Молчала, ощущая, как холодный ветер всё ещё может обжигать щёки. Молчала, разглядывая подтаявший снег. В конце концов я уже начала успокаиваться, решив, что мы просто едем развеяться.

Однако увидев, куда приехали, я едва не потеряла дар речи!

— Ваше превосходительство, — выдавила севшим от изумления голосом, — это что, шутка?

Надеюсь, угасающая память Ольги меня подвела. Но в голове упрямо всплывало «сиротский приют»…

Дом, куда нас привёз Строганов некогда был нарядным. Жёлтые стены, белые колонны, широкое крыльцо. Однако спустя время от былой роскоши остались лишь воспоминания.

Краска на фасаде облезла, местами обнажая кирпичи. Окно в мезонине было наглухо заколочено досками, а лепнина над входом грозилась вот-вот упасть нам на головы.

— Папенька, что это за место? — Даша с удивлением и непосредственностью оглядывалась по сторонам, а я глубоко дышала, чтобы не взорваться.

Нельзя, не при ребёнке. Строганов прав — я не имею права диктовать и отчитывать его, особенно на людях. И указывать отцу, как воспитывать родную дочь.

— Приют для сирот, — холодно ответил он, подтверждая мои худшие догадки.

— А почему приют такой старый? — растерянно моргнула Даша, заглядывая в лицо папеньки.

— Потому что сие не для удобства, — с явной неохотой пояснил его превосходительство. — А для нужд тех, у кого нет собственного дома. Здесь надобны кров, сухость и тепло.