Первую копию решила сделать для Даши. У неё была самая большая роль, а значит, собственный текст действительно понадобится раньше остальных. К тому же я прекрасно представляла, какой восторг вызовет у неё отдельная тетрадь с именем на первой странице.

Первые листы дались легко, а вот потом рука начала уставать. Ещё через некоторое время буквы неожиданно стали мельче, строчки поползли вверх, а Элли с её бесконечными разговорами начала раздражать меня почти так же сильно, как когда-то особо разговорчивые школьники во время диктантов.

Пришлось отложить перо, размять пальцы и посмотреть на уже переписанное. Можно, конечно, не расписывать каждому ребёнку всю пьесу, а сделать отдельные листы только с его сценами. Наверное, так даже лучше — младшим не придётся путаться в чужом тексте, а я сэкономлю несколько часов собственной жизни.

Этим я займусь завтра, а сегодня закончу сценарий для Даши.

Чернила приходилось набирать осторожно, чтобы не поставить кляксу, потом ждать, пока написанное подсохнет, и только после переворачивать лист. Несколько раз я ловила себя на желании сокращать слова так, как привыкла делать в собственных записях, но вовремя останавливалась.

Нет уж. Даша должна получить нормальный сценарий, а не кучу непонятных сокращений.

Когда я наконец поставила последнюю точку, за окном было совсем темно, а пальцы ныли так, что хотелось подержать их в холодной воде. Я сложила листы по порядку, ещё раз проверила, ничего ли не пропустила, и на первой странице аккуратно вывела название:

«Сказка о дороге домой».

А ниже приписала:

«Дарья Дмитриевна Строганова — Элли.»

С самого утра Даша сидела как на иголках.

Формально придраться было не к чему. Младшая Строганова не капризничала и не просила закончить занятия раньше времени, но всё время от завтрака до обеда, она заваливала меня вопросами про спектакль и ёрзала на стуле в предвкушении.

Я не торопилась вручать ей собственный экземпляр пьесы. Хватило ума сообразить — стоить только показать ей исписанные за ночь листы, и об образовании можно забыть.

Вместо задач будут реплики Элли, вместо чистописания — снова реплики Элли, и даже на вопрос, какие губернии граничат со Светлоярской — она упрямо будет искать на купленной карте домик Элли.

Поэтому сценарий терпеливо лежал в моей комнате на столе, я не менее терпеливо вела урок, а Даша столь же терпеливо, однако менее умело изображала образцовую воспитанницу.

До обеда мы мужественно преодолели географию, урок манер и даже английскую речь. А уже отобедав, я торжественно вручила ей стопку листов, перевязанную тонкой ленточкой.

— Это… — Даша застыла, открыв рот.

— Это твоё, — кивнула я, изо всех сил сдерживая улыбку.

Она осторожно, двумя руками взяла листы, пробежала взглядом по первой странице и замерла на собственном имени.

«Дарья Дмитриевна Строганова — Элли.»

— Здесь моё имя, Ольга Георгиевна, — просияла младшая Строганова.

— Я заметила.

Даша не обратила внимание на мою лёгкую ехидцу. Прижав сценарий к груди, она сделала несколько быстрых шагов по комнате, а потом не выдержала и закружилась на месте, отчего юбка взметнулась вокруг ног.

— У меня своя собственная пьеса! — восторженно воскликнула она.

— Свой экземпляр пьесы, — поправила её, но останавливать не стала. Всё таки не зря у меня ночью отваливались пальцы. А смотреть, как Даша радуется исписанным листам оказалось на удивление приятно.

Младшая Строганова тем временем наконец остановилась, ещё раз полюбовалась первой страницей и осторожно разгладила её ладонью:

— А можно сейчас прочитать?

— Конечно. Я тебе и вручила её для этого.

Она тут же поудобнее устроилась на стуле, расправила листы и откашлялась с таким серьёзным видом, что я едва не фыркнула от смеха.

Но очень быстро поняла, что радоваться было рано.

Первые две строчки прошли весьма неплохо, зато на третьей канзасская девочка Элли внезапно превратилась в героиню древнегреческой трагедии.

— Я НЕ ЗНАЮ, КУДА МНЕ ИДТИ! — с надрывом взвыла Даша, задрав лицо в потолок, и прижала ладонь к груди.

Я растерянно моргнула.

— Даш…

— Что, Ольга Георгиевна? — поинтересовалась она, невинно хлопнув ресничками.

— Почему ты кричишь и зачем в потолок?

Она растерянно опустила взгляд на текст, потом снова подняла на меня.

— Но ей же страшно.

— И поэтому она должна распугать всех вокруг? — мягко спросила у неё, и Даша тут же сникла.

— Я думала, надо говорить громко.

Я покачала головой и коснулась ладонью её плеча:

— Не огорчайся, мы ведь только начали. И ты права, что говорить надо громко, но не так, чтобы тебя слышали в соседней губернии.

— Тогда как лучше? — задумалась Даша, время от времени косясь в сторону разложенных на столе листов с репликами.

— Смотри, — я придвинулась поближе к ней. — Подумай сперва, кому ты сейчас это говоришь. Потолку?

— Нет, — она помотала головой. — Зрителям?

Я хитро прищурилась:

— И снова нет.

— Но ведь они будут смотреть, — удивилась младшая Строганова.

— Будут. Только Элли об этом не знает.

Даша нахмурилась уже всерьёз, да и мне пришлось изрядно попотеть, вспоминая прошлый опыт. Да, педагогическое образование прекрасно помогало объяснять ребёнку дроби, правописание и почему нельзя подрисовывать в учебнике усы и парики к портретам. Но оно не превращало меня в театрального режиссёра.

И вообще, где я, а где Станиславский? Который, если уж на то пошло, ещё родиться не успел.

— Попробуем иначе, — предложила я. — Забудь пока о тексте.

Даша явно решила, что я сошла с ума, но послушно отодвинула листы на середину стола.

— Представь, что ты потерялась.

— Где? — полюбопытствовала она.

— Например, на ярмарке, — предложила я, вспомнив нашу с ней первую встречу.

— Я бы не потерялась, — поспешно выпалила Даша, но тут же опустила глаза и покраснела.

С учётом обстоятельств нашего знакомства, это было весьма смелым заявлением.

— Хорошо, — исправилась она. — Сейчас бы я не потерялась. Но и тогда я лишь пряталась…

От не в меру строгого папеньки и равнодушной мадемуазель. Помню-помню.

— Хорошо, верю, — подбодрила я девочку. — Но сейчас всё-таки представь, что ты пришла на ярмарку с папенькой, засмотрелась на сладости, а папенька отвлёкся, заметив что-то подозрительное в толпе. Вокруг много людей, ты не знаешь, куда идти, меня, Павла или Марьи Фёдоровны рядом нет, а папеньке надо время, чтобы тебя найти.

С её лица исчезла улыбка, и я невольно подумала, что перегнула палку, но Даша справилась с волнением.

— Я не знаю, куда мне идти, — нахмурилась она.

— Лучше, — кивнула я. — Попробуй ещё раз, только не хмурься.

— Я не знаю, куда мне идти, — повторила она, на это раз уже не глядя в потолок. Сейчас Даша смотрела уже на меня и голос стал тише, зато в нём появилось что-то, похожее на настоящую тревогу.

— Вот теперь верю, — похвалила я девочку, и она радостно захлопала в ладоши.

— Правда?

— Правда. А теперь возьми текст и скажи так же.

Она зашелестела листами, придвинув их поближе, и на сей раз продержалась аж четыре реплики.

На пятой снова вспомнила, что она — звезда пьесы и трагически вскинула подбородок.

— Даша, не нужно так усердствовать.

— Но почему? — округлила глаза юная актриса. — Я всё правильно сказала!

— Сказала-то правильно, — я торопливо подыскивала корректное объяснение, — но слышу Дарью Дмитриевну Строганову, которая очень старается хорошо прочитать свою роль. А не потерявшуюся девочку Элли.

Она обиженно поджала губы.

— Но я и есть Дарья Дмитриевна.

— Именно это нам и мешает, — я терпеливо пояснила ей.

Даша посмотрела на меня так, будто теперь уже совершенно точно убедилась в моём помешательстве, и мне пришлось поспешно исправляться.

— Представь, когда ты будешь играть Элли, зритель не должен думать, мол, какая же Дарья Дмитриевна молодец — выучила слова и произносит их без запинки. Он должен забыть, что ты — Дарья Строганова и видеть перед собой лишь Элли.