— Ваше превосходительство, уделите мне несколько минут. Пожалуйста.

Он посмотрел на меня так, будто меньше всего на свете хотел сейчас вести беседы с гувернанткой, которую вчера так отчаянно целовал. Но всё же кивнул.

— Если только несколько минут.

— Дмитрий Александрович, — мягко начала, когда мы вошли в кабинет. — Пожалуйста, помиритесь с Дашей. Разве вы не понимаете, что случилось?

Строганов недобро покосился на меня, и сел в своё излюбленное кресло.

— Вы, кажется, тоже не понимаете, Ольга Георгиевна. Я рад, что вы ладите с Дашей, но и я имею право на воспитание собственной дочери. А вот вы не имеете право вмешиваться при ней и подрывать мой авторитет. Вы переходите грань, и я надеюсь, вы это понимаете.

Я понимала. И чувствовала боль от его спокойного тона, как будто меня били наотмашь по щекам.

А ещё я понимала кое-что ещё. Поэтому не удержалась:

— Не вы ли первый перешли грань?

Строганов замер. Гнев с его лица исчез, как ветром сдуло. Я увидела в его глазах неприкрытую вину с отголосками стыда.

Он криво усмехнулся и поднял руки в примирительном жесте:

— Туше, Ольга Георгиевна.

Я невольно опустила взгляд на его губы. Воспоминания о вчерашнем поцелуе вспыхнули с новой силой, и я почти ощутила их вкус с лёгкой горчинкой, почти услышала его хриплый шёпот.

Как же невовремя! Я нервно мотнула головой, отгоняя это наваждение и снова заговорила, пытаясь донести мысль, ради которой и пришла.

— Вы живой человек, Дмитрий Александрович. Мы оба пережили за эту неделю больше, чем многие за целую жизнь. Вы не робо… — я осеклась, торопливо поправившись, — то есть, вы не каменный. Не бездушная кукла. Вы имеете право на ошибку. И в том, что случилось вчера, нет вашей вины — это была случайность. Эмоции. Но главное — мы оба понимаем, что больше подобного не повторится.

На лицо Строганова набежала тень, однако слушал он внимательно, не перебивая.

— Я же говорила, что у Даши приступы сомнамбулизма, — продолжила я. — Она вчера перенервничала, и дверь в её спальню оказалась не заперта, — я намеренно не стала укорять его, что это он забыл запереть. — Она не осознавала, что делает. А когда её резко разбудили — и тут подчёркиваю, что сторож не виноват, он же не знал! Даша испугалась и побежала. А когда окончательно проснулась, то ещё сильнее испугалась, боясь, что вы будете её ругать. И вы ругали. Наказали. Но не учли, что если мы, взрослые, не выдерживаем такого давления, то каково десятилетнему ребёнку?

Дмитрий закрыл лицо ладонями и сидел так несколько секунд, а потом поднял глаза к потолку.

— Снова вы меня удивляете, Ольга Георгиевна, — произнёс вполголоса. — То поступаете как…

— Сумасшедшая, — невольно сорвалось с губ.

Он торопливо откашлялся.

— То говорите мудрые вещи, не свойственные вашему возрасту. Я понимаю, вы хотите как лучше, но моя дочь — в первую очередь моя ответственность. К сожалению, вы всего лишь гувернантка.

Хотелось поднять голову к потолку и завыть от бессилия. Да, тут он прав, но почему так больно и обидно?

— Однако я соглашусь с вами. Передайте Дарье, что я отменяю наказание.

На душе было паршиво. Да, я одержала победу, но проиграла войну. Ещё и Даша меня избегает.

— Можно спросить? — полюбопытствовала с опаской, и Строганов тут же отозвался.

— Конечно, спрашивайте.

Собравшись с духом, я всё же задала вопрос, на который ждала и боялась услышать ответ:

— Как вы объяснили Даше вчерашнее?

На лице Строганова было крупными буквами написано, что он не горит желанием откровенничать. Хмурый взгляд, челюсти напряжены, желваки на скулах играют.

Пришлось слегка надавить.

— Ваше превосходительство, я тоже обязана поговорить с Дашей. И не хочу, чтобы в наших… скажем так, версиях случившегося, были расхождения. Она может перестать доверять нам обоим.

Строганов криво усмехнулся, бросив взгляд на Дашин лубок, неизменно лежащий на столе.

— Версиях? Вы полагаете, я бы стал лгать и изворачиваться перед собственной дочерью?

Я оглянулась на дверь, мало ли? И вернула ему его же ухмылку:

— Сомневаюсь, что вы сказали дочери: «Я не удержался и поцеловал гувернантку.»

Дмитрий дёрнулся, будто я влепила ему пощёчину. Кожа над щетиной слегка покраснела, вместе с мочками ушей, и я невольно задержала на этом взгляд.

Удивительно, что этот холодный, несгибаемый сухарь мог так забавно смущаться.

Ладно, шутки шутками…

— Вы, как начальник сыскной полиции, — терпеливо ему пояснила, не желая, чтобы он понял меня превратно, — прекрасно знаете, что одну и ту же правду можно донести совершенно по-разному.

Пусть и не сразу, но Строганов кивнул, соглашаясь с моими доводами.

— Я сделал замечание Дарье, что хорошие девочки не ходят по ночам и не подглядывают, а предупредительно стучат в дверь и всегда спрашивают разрешение войти.

Я едва удержалась, чтобы не закатить глаза. Боюсь представить, каким тоном он озвучил это Даше. С такими интонациями, наверное, зачитывают приговор в суде.

— Дарья пояснила, что испугалась, услышав наш разговор на повышенных тонах, — с явной неохотой добавил его превосходительство. Видимо, уже осознал, где дал маху. — Решила, что я на вас дюже разозлился.

— Вы её, надеюсь, переубедили? — полюбопытствовала, предчувствуя, что всё не так складно, как выдаёт Дмитрий Александрович.

— Сказал ей, что да, я совершил серьёзную ошибку. И что я во всём виноват.

И снова на словах про ошибку, меня будто ударили под дых. Хоть я и говорила ему то же самое, слышать это самой было очень неприятно.

— Сказал, что я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вы… — он запнулся, как будто слова застряли в горле и, откашлявшись, закончил фразу. — Чтобы вы простили меня и остались.

Я тяжко вздохнула. Всё с ним понятно.

Да, он сказал правду, но так грубо, что Даша услышала чёткое: папенька виноват, я могу уйти.

— Ясно, — кивнула ему. — Разрешите идти к Даше?

Он ответил, задумчиво глядя в окно:

— Да, Ольга Георгиевна, ступайте.

Путь до наших с Дашей комнат был недолгим. На втором этаже царила тишина, слышно было лишь приглушённый звон посуды в кухне, да голос Марьи Фёдоровны, которая за что-то отчитывала горничную. И всё это время мысли крутились в голове, как белка в колесе. Ну почему он такой прямой, когда не надо? Дети видят мир иначе! С ними надо мягче.

И в то же время меня не отпускала смутная тревога. Даже если всё было так, как он сказал, то почему Даша меня избегала и отворачивалась? Наверное, он что-то не договаривает?

Зайдя к себе, я увидела что смежная дверь была закрыта. Я на цыпочках подобралась ближе, придерживая руками подол и приложила ухо к створке.

Тишина.

Осторожно приоткрыв её, я увидела, что Даша лежит, свернувшись калачиком, под одеялом. Рядом с кроватью стоял эмалированный таз синего цвета, наполовину наполненный водой.

Неужто уснула?

Девочка, будто прочитав мои мысли, приоткрыла один глаз, увидела меня и быстро зажмурилась. Мало того, она ещё и громко засопела, усиленно делая вид, что спит.

Я не смогла сдержать улыбку и села на край кровати.

— Даш, — позвала её шёпотом по имени. — Ты как?

Она шмыгнула носом, но глаз не открыла.

— Я знаю, что ты убежала не специально. И папенька теперь это знает, поверь мне. Ты же сама перепугалась, правда?

Однако вместо ответа Даша завозилась под одеялом и перевернулась на другой бок. На душе стало ой как неспокойно. Предчувствуя худшее, я бережно коснулась её каштановой макушки и провела ладонью по волосам.

— Если не хочешь меня видеть, я вернусь к себе в комнату. Позовёшь, если понадоблюсь.

Тут-то она не выдержала.

— Вы бросите меня! — вырвалось у неё, и она разрыдалась, уткнувшись лицом в подушку.

У меня челюсть едва не выпала на одеяло.

Кто ей такое сказал?

Хотя кто же ещё…