— А теперь смотрю на тебя и порой не узнаю. Ты стала смелее, охотнее бываешь среди людей, берёшься за дела, о которых прежде и слышать не желала.

Я сидела, боясь пошевелиться.

— Это плохо, папенька?

— Нет, родная. Напротив.

Георгий Александрович помолчал, после чего неожиданно признался:

— Только боюсь я иной раз и подумать, отчего ты так переменилась.

И тут до меня наконец дошло.

Он ведь не знал о существовании попаданок, переселении душ и прочих вещах, о которых приличный гимназический учитель девятнадцатого века мог прочитать разве что в какой-нибудь сомнительной сказке.

Он боялся совсем другого.

Того, что с его дочерью произошло нечто страшное, чего он не заметил или не сумел вовремя разглядеть. Что она мучилась в одиночестве, пока он занимался чужими детьми, и теперь вдруг изменилась настолько, что родной отец не мог понять в чём, собственно, дело.

— Я всё как думал — коли ты дома, при книгах, значит, всё у тебя благополучно, — продолжил папенька, задумчиво глядя на остывающий чай. — А сам целыми днями пропадал в гимназии.

Господи. Он ещё и себя винит.

В груди болезненно кольнуло. Глаза защипало, и я порывисто протянула руку через стол.

— Папенька, пожалуйста, не надо. Вы не сделали ничего дурного.

Георгий Александрович удивлённо посмотрел на меня.

— Отчего же, Оленька? Может, и сделал. Не со зла, разумеется, по недосмотру, да разве оттого легче стало?

— Вы трудились, чтобы мы могли жить. Учили меня, заботились, приносили книги. Разве можно вас за это упрекать? Позвольте теперь мне самой устраивать свою жизнь и хоть немного позаботиться о вас.

Я говорила горячо, почти не задумываясь о словах. Передо мной сидел человек, который честно старался дать своей дочери всё, что мог, а теперь мучился оттого, что этого оказалось недостаточно.

И ведь я не имела никакого права его утешать. Не я росла в этом доме. Не меня он учил читать, не обо мне беспокоился долгими зимними вечерами.

Но почему-то именно сейчас мне отчаянно захотелось, чтобы этот хороший, немного растерянный человек перестал считать себя виноватым. И впервые за долгое время подумал о себе.

— Люди меняются, папенька, — произнесла я уже спокойнее. — Иногда для этого нужно оказаться в других обстоятельствах. Я теперь служу, бываю среди людей, забочусь о Даше. Конечно, я изменилась.

Он внимательно выслушал, но по выражению его лица я поняла: убедить до конца не удалось.

— Возможно, голубушка, возможно.

Папенька осторожно сжал мои пальцы.

— Только знай, если тебя что-нибудь тяготит, ты всегда можешь прийти ко мне. Не стану ни бранить, ни допытываться без особой надобности.

Я кивнула, чувствуя, как к горлу подступает совершенно неуместный комок.

Вот ведь.

Один, и я имею в виду Строганова, замечает несоответствия и не требует объяснений, другой видит, как сильно изменилась дочь, и тоже готов ждать. А я будто между двух огней и понимаю, что просто обязана молчать.

— Благодарю, папенька.

Он улыбнулся и, словно решив, что на сегодня серьёзных разговоров достаточно, отпустил мою руку.

— Ну что ж, рассказывай лучше, как там наша маленькая барышня поживает. Не слишком ли много хлопот доставляет?

Я охотно ухватилась за возможность переменить тему и принялась рассказывать о репетициях и о том, как Даша на днях умудрилась напугать мнимым головокружением собственного отца.

Георгий Александрович слушал, качал головой, а когда я дошла до того, как младшая Строганова обрадовалась, что папенька поверил её актёрской игре, не выдержал и рассмеялся.

— Бедный Дмитрий Александрович. Полагаю, ему пришлось нелегко.

— Не то слово, — вздохнула я. — Теперь мне, боюсь, ещё долго будут припоминать, к каким последствиям приводят мои способы воспитания.

Папенька снова улыбнулся, и мне стало немного легче.

Разговор постепенно вернулся к обычным делам. Я поинтересовалась его учениками, он пожаловался на мальчишек, которые с наступлением весны всё чаще смотрели не в учебники, а в окна, потом вспомнил забавный случай на уроке и даже предложил мне забрать несколько книг, которые по ему мнению могли пригодиться Даше.

Я честно просмотрела предложенное, но взять решила только одну.

Во-первых, девочке пока хватало занятий. Во-вторых, мне и самой предстояло учить французский, а количество свободного времени, к сожалению, оставалось неизменным.

Постепенно чай остыл, за окном стало темнее, и я вспомнила, что меня возле дома ожидает Павел. Да и возвращаться следовало до того, как Даша окончательно замучает Марью Фёдоровну расспросами про завтра.

Я уже собиралась поблагодарить папеньку и попрощаться, но вдруг вспомнила о деле, ради которого тоже хотела с ним поговорить.

И которое за всеми сегодняшними переживаниями совершенно вылетело из головы.

— Папенька, подождите. У меня к вам ещё одна просьба.

Георгий Александрович, собиравшийся убрать чайницу, остановился.

— Какая же, Оленька?

Я немного замялась, но с другой стороны… Кому ещё я могла довериться?

— Помните то происшествие с беглым колодником? Тогда в кабинете Дмитрия Александровича пострадала большая карта.

Папенька насторожился, но кивнул.

— Помню. Ты ещё говорила, что чернилами испортили часть стены.

— Вот именно. И я подумала, что неплохо было бы заменить карту новой. В благодарность за всё, что его превосходительство сделал для меня.

Георгий Александрович чуть приподнял брови, и я поспешила продолжить, пока он не успел задать какой-нибудь особо неудобный вопрос:

— Карту Светлоярской губернии я уже приобрела, но она не совсем подходит. Дмитрию Александровичу нужен подробный план самого города с окрестностями, а такие вещи, как выяснилось, не продаются в каждой книжной лавке. Поэтому, вероятно, придётся искать готовый план и человека, который сможет изготовить с него аккуратную копию.

Папенька медленно поставил чайницу обратно на стол.

По его лицу было видно, что рассказ его заинтересовал. Правда, я пока не могла понять, что именно: идея с картой или тот факт, что ради Дмитрия Александровича я успела обойти едва ли не половину Светлоярска.

И очень надеялась, что второе мы обсуждать не станем.

— Скажите, папенька, — я придвинулась ближе и понизила голос, хотя подслушивать нас здесь было совершенно некому, — вы ведь знакомы со многими учителями и чиновниками. Может быть, знаете, где можно раздобыть такой план и кто сумеет снять с него точную копию? Поможете?

— Помогу, — после короткой паузы ответил папенька, и я выдохнула с облегчением. — Только сразу предупреждаю, Оленька, подобные планы в книжной лавке не продают.

— Это я уже поняла, — кивнула я. — Варвара Фёдоровна тоже просветила.

Георгий Александрович чуть улыбнулся и снова сел за стол, задумчиво проведя пальцем по трещине с краю блюдца.

— В губернской строительной и дорожной комиссии должен храниться план Светлоярска. Возможно, не самый новый, но для твоей цели этого будет достаточно. Попробую через знакомых узнать, позволят ли снять с него копию.

Я заинтересованно подалась вперёд.

— А большую, папенька?

— Большую что?

— Копию, — пояснила я. — Та карта, что висела у Дмитрия Александровича, занимала почти половину стены.

Папенька посмотрел на меня поверх чашки, и в его глазах появилось подозрительно знакомое выражение. Похоже, привычка замечать лишнее была свойственна не только начальникам сыскной полиции, но и бдительным отцам совершеннолетних девушек.

— Тогда понадобится хороший рисовальщик, а ещё лучше — чертёжник, — невозмутимо продолжил он, однако по взгляду было ясно — папенька уже успел сделать свои выводы. И они мне заранее не нравились. — В гимназии есть человек, который весьма недурно работает с планами и чертежами. Если получим образец, думаю, он сможет снять с него чистовую копию и увеличить до нужного размера.