Железный человек — сто процентов оставить. Желание иметь сердце — это душеспасительно и нравственно.

Лев — оставить. Храбрость пригодится всем, включая меня. Особенно завтра, перед показом наброска Дмитрию Александровичу.

Тотошка — подумаем. Настоящего пса на сцену не выпустим. Вдруг случится прилюдный конфуз или собака испугается и выбежит из зала? Хотя в принципе, если выбрать самого маленького, но харизматичного мальчугана…

Ладно, продолжим. Дорога — оставить обязательно, а возвращение домой сделать ясным и благодарным. Без малейшего намёка на побег из-под отеческой власти.

Я замерла, оглядев весь список и тяжко вздохнула, обхватив голову руками. В моём прежнем мире сказки учили детей мечтать. Здесь их самих ждало не одно испытание цензурой, религией и властью.

Я придвинула лист ближе и начала набрасывать сцены.

Первая — девочка мечтает увидеть чудесный край, но попадает туда не по своей воле.

Нет. «Мечтает» опасно. Сразу скажут: своеволие. Хочет променять родное отечество на что-то сомнительное, о чём она сама не знает.

Первая — буря. Девочка пугается и хочет домой.

— Так-то лучше, — пробормотала её, написав слева цифру «один» и обведя её кружком. По неопытности, конечно же, поставила маленькую кляксу.

Вторая — встреча со Страшилой. Он считает себя глупым, но помогает придумать, как перейти ручей. Отдадим дань русской народной смекалке.

Третья — Железный человек. Сердце проявляется в милосердии. Чуть позже придумаем, как именно.

Четвёртая — Лев. Он не будет кричать о храбрости (скромность, не забываем), но без раздумий защитит слабого.

Пятая — мудрый… Нет, не волшебник. И не испытатель — слишком рискованно и непонятно. Мудрый старец? Тут религия, опасно… Фея?

Прости Господи, мозги уже кипят.

Я потёрла переносицу и проморгалась. Глаза щипало и безудержно клонило в сон.

Ладно, утро вечера мудренее. Я погасила свечку и забралась в кровать с мыслями, что завтра ещё первое занятие с Брагиным.

И, как выяснилось наутро, подготовка к сцене началась вовсе не с текста. А с того, что Иван Андреевич за пять минут занятия обнаружил в движениях Даши больше ошибок, чем Строганов в моей сказке.

Спать хотелось неимоверно. Ночь превратилась в сплошной калейдоскоп из дороги, вымощенной жёлтым кирпичом, Страшилы с Дровосеком, а ещё привычно холодного Строганова, который вычёркивал каждую строчку с безапелляционным: «Не годится, Ольга Георгиевна».

Утром я проснулась с мыслью, что не удивлюсь, если сам факт соломенного чучела оскорбит какого-нибудь слишком деятельного цензора. Мол, Масленица уже прошла, придумайте что-то другое.

Даша, напротив, сияла как начищенный самовар, и пила уже вторую чашку чая с мёдом.

— Ольга Георгиевна, вы сегодня покажете папеньке наброски? Вы уже придумали, кто будет Львом?

— Дашенька, — вздохнула я, слегка массируя пальцами гудящие виски. Есть не хотелось совершенно, и я насильно впихнула в себя пол порции каши. — Сосредоточься на учёбе. Иначе Льва буду играть я, только не Трусливого, а Сурового.

Она прыснула, но тут же прикрыла рот ладонью:

— Молчу-молчу.

— Вот, уже польза, — хмыкнула я, обращаясь скорее к себе, чем к младшей Строгановой. — Ты вспомнила о приличиях прежде, чем я продолжила нравоучение.

Его превосходительства дома не было. Дмитрий Александрович рано уехал на службу, и дом погрузился в привычную тишину. Где-то в коридоре экономка что-то втолковывала горничной, а Павел за окном о чём-то разговаривал со сторожем.

Зато появление Брагина взбодрило меня не хуже чашечки отменного, крепкого кофе. Лакей доложил о приходе танцмейстера, и через несколько минут Иван Андреевич вошёл в малую гостиную, выбранную для первого занятия.

Тёмный сюртук сидел безупречно. Серебристые бакенбарды придавали лицу почти военную строгость, и при нём была неизменная трость, которую он использовал не только при ходьбе, но и как указку.

— Дарья Дмитриевна, — произнёс он, коротко поклонившись. — Ольга Георгиевна.

Даша старательно присела в реверансе, и от усердия чуть было не потеряла равновесие, но удержалась и выпрямилась с достоинством.

— Рвение вижу, — невозмутимо заметил Иван Андреевич. — Это уже половина успеха. Вторая половина — владеть всем телом, а не одной его частью.

Даша покраснела, а я прикусила губу, чтобы не улыбнуться. В отличие от Львова, который старательно лил мёд в наши с Дашей уши, Брагин умудрился в одном предложении сказать и похвалу, и замечание.

— Сегодня начнём с самого простого, — откашлявшись, продолжил он. — Покажите мне, как барышня входит в комнату.

Даша растерялась.

— Входит? — спросила, хлопая ресницами и оглядываясь на меня в поисках подсказки.

— Именно, — кивнул Брагин и постучал тростью об пол, призывая её к вниманию. — Танцы, юная барышня, начинаются не тогда, когда заиграла музыка. Они начинаются в ту минуту, когда вы вошли в залу.

У меня внутри что-то довольно щёлкнуло.

Вот оно!

С места в карьер, как говорится, и без всяких предисловий.

Даже касаемо спектакля — игра начинается не с текста, а с того момента, как актёры поднимаются на сцену.

Даша подошла к двери, вышла в коридор и по знаку Брагина вошла обратно.

Быстро и решительно, как юный солдат, взявший направление на неприятеля. На секунду мне показалось, что я вижу не Дашу, а её папеньку в юном возрасте.

— Стойте, — Иван Андреевич недовольно цокнул языком.

Даша замерла.

— Вы входите в гостиную, Дарья Дмитриевна, а не берёте крепость нахрапом. Ещё раз.

Она вернулась к двери. Но теперь уже вошла слишком медленно, старательно контролируя каждый свой шаг. Как мученица к месту казни.

— Дарья Дмитриевна! — Брагин снова стукнул тростью об пол. — Вы входите в гостиную, а идёте выслушивать приговор. Ещё раз.

Я отвернулась к окну, делая вид, будто меня привлекли доносящиеся оттуда голоса. На самом деле спасала лицо. Моё, а не Дашино.

Ай да Брагин! Ещё и получаса не прошло, а я сама готова петь ему дифирамбы.

Третий раз вышел чуточку получше. Даша, наконец, поняла, что от неё хотят, уловила нужный темп, подняла подбородок, но не чересчур высоко. Опустила плечи, но без сутулости.

— Уже гораздо лучше, юная барышня, — похвалил её Брагин. — Теперь реверанс.

Даша присела. Трость Ивана Андреевича мягко коснулась воздуха возле её локтя. Причём двигался он на удивление ловко, не смутив девочку, и не напугав.

После истории с Безродным я особенно боялась, что любой резкий жест рядом с Дашей заставит её вздрогнуть. Но она лишь настороженно проследила за тростью взглядом. Внимательно и без испуга. Значит, страшный эпизод понемногу отпускал.

— Локти не бросаем, — Иван Андреевич, казалось, замечал самые маленькие недочёты, которых не видели ни я, ни ранее всё тот же Львов. — Спина не ломается. Голова склоняется, но шея остаётся живой, а не болтается, точно у ярмарочного Петрушки.

У Даши дрогнули губы. Было невооружённым глазом видно, что ей обидно. Но не потому, что Брагин был с ней груб. Да, Иван Андреевич имел своеобразную манеру речи и воспитания, однако Даша привыкла, что ей либо многое прощали, либо хвалили за одно лишь старание.

А тут старание приняли как должное и начали требовать результата.

Естественно, ей стало обидно, что у неё не получалось с первого раза.

Младшая Строганова снова присела. И опять. На четвёртый раз щёки у девочки стали совсем красными.

— Но я делаю всё, как вы велите, Иван Андреевич, — произнесла она, и голос дрогнул на имени преподавателя.

— Вы делаете лучше, чем минуту назад, — невозмутимо ответил Брагин. — Это и называется занятие. Если бы вы уже умели, мне незачем было бы приходить.

Даша подняла на него глаза. Вот сейчас он её не пожалел, и тем самым, кажется, спас.

— Ещё раз, — велел он. — Только теперь не думайте о коленях. Думайте, что вы приветствуете человека, которого уважаете.