— Дарья, — произнёс Строганов, даже не повысив голоса. — Изволь не вмешиваться, пока говорят старшие.

Даша шмыгнула носом. Нижняя губа задрожала, и она уже набрала воздуха в грудь, поэтому я сделала единственное, что успела придумать. Шагнула к стулу и будто ненароком оказалась между отцом и дочерью.

— Ваше превосходительство, — я терпеливо пыталась воззвать к голосу его разума и не довести дело до открытого конфликта. — Вы сами доверили мне Дарью Дмитриевну. Позвольте же мне объяснить, прежде чем судить.

Глаза Дмитрия Александровича стали темнее.

— Я выбрал вас, Ольга Георгиевна, чтобы вы исполняли свои обязанности чётко и ответственно.

— Я их исполняю.

— И что я вижу? — продолжил он, не отступая ни на шаг. Опустив взгляд, я увидела, как его пальцы сжались в кулаки, но тут же разжались, будто он опомнился. — Время почти полночь. Дарья сидит одна в детской вместо того, чтобы спать. Вы же, вместо того чтобы навести порядок, изображаете в коридоре нерадивого часового.

Слово «нерадивого» неприятно кольнуло.

Я понимала, что он устал. Осознавала, что вернулся со службы и обнаружил у детской сидящую на стуле гувернантку, а в комнате — дочь, которая заявляет о характере Строгановых. Понимала даже, что на его месте любой отец сначала занервничал, а уже потом стал бы разбираться.

Но от этого внутри всё равно стало обидно.

Потому что весь день я делала именно то, что считала правильным. Не сломала Дашу, но и не уступила капризу. Не бросила, не выставила её виноватой перед всем домом, особенно перед сердитым папенькой.

И вот теперь, когда я едва держалась на ногах от усталости и тревоги, меня только что записали в нерадивые часовые.

— Простите, Ольга Георгиевна, — прошептала Даша у меня за спиной.

Я обернулась. Младшая Строганова смотрела уже не на отца, а на меня. Вся её упрямая храбрость куда-то делась, оставив только усталую, растерянную девочку с красными, блестящими от слёз глазами.

— Это я виновата.

Вот теперь сердце сжалось уже по-настоящему.

— Всё хорошо, Даш, — я мягко ей улыбнулась, — никто тебя не обидит.

Хуже было то, что Строганов это услышал.

— Вот как, — тихо произнёс Дмитрий Александрович, бледнея на глазах.

— Ваше превосходительство…

— Значит, Ольга Георгиевна, — перебил он тихо, — вы полагаете, что, защищая интересы моей дочери, я её обижаю? Все вдруг начали решать за меня, как правильно обращаться с Дарьей?

Все?

Это он намекает на разговор с Анной Викторовной?

Хуже всего было то, что Строганов смотрел так, будто я только что ударила его в самое больное место, даже не понимая, куда попала.

А я понимала. Что он не просто начальник, привыкший, что его приказы выполняется тотчас и без обсуждений. Но и то, что он всем сердцем любил Дашу. Строго и неумело, не имея представления, что забота может выглядеть мягче и иначе.

Естественно, услышать от молоденькой соплюхи-гувернантки, что дочь надо защищать от него, было, наверное, всё равно что получить пощёчину.

И хуже всего, что бы я сейчас не сказала — любое слово могло стать неправильным.

— Дмитрий Александрович, — начала я осторожно. — Давайте…

— Довольно.

Даша вздрогнула.

— Дарья, — произнёс он, не сводя взгляда с меня, — раз ты полагаешь себя достаточно взрослой для подобных заявлений, изволь сама лечь в постель.

— Папенька… — шмыгнула носом Даша, осторожно выглядывая сбоку.

— Сейчас же.

Даша схватила Софи и прижала к себе что есть мочи. Я шагнула в сторону, пропуская её, и, когда девочка покинула детскую, всё же не удержалась:

— Позвольте, я помогу ей лечь.

— Не позволю, — процедил сквозь зубы Дмитрий Александрович. — Раз она взрослая — сама справится. А вы, Ольга Георгиевна…

Он сделала паузу, и сердце больно кольнуло, предвкушая бомбу, которая разорвётся в любой момент. И она разорвалась.

— Вспомните, наконец, что вы — нанятая гувернантка, а не её мать.

Дмитрий Александрович Строганов филигранно умел делать больно. Всего одно предложение, а он, не целясь, попал в самое беззащитное место.

В детской стало так тихо, что я услышала как потрескивает свечной фитиль, хотя лучше бы он накричал.

Честное слово, лучше бы вспылил, хлопнул дверью, урезал жалование! В общем, поступил бы как нормальный человек. Я бы его поняла — сложная работа и минимум отдыха. Устал, сорвался и не сдержался.

Но нет.

Этот сухарь стоял передо мной с безукоризненной холодностью человека, у которого должностная инструкция вместо сердца.

И самое обидное — он был прав. Я не мать Даше, и никогда не займу её место.

Я вообще здесь никто, если не считать жалования и обязанности следить, чтобы Дарья Дмитриевна училась чистописанию и правилам светского обхождения. Чтобы больше не думала о побеге, кланялась и не задавала неприличных вопросов в чужих гостиных.

Было больно ещё и за то, что он высказался обо мне в присутствии дочери. Да, последние слова Даша скорее всего не услышала, но отчитывать гувернантку на глазах у её воспитанницы…

Это как минимум непедагогично.

— Разумеется, ваше превосходительство, — я первой нарушила образовавшуюся тишину. Голос, вопреки буре эмоций, прозвучал ровно. На удивление.

Дмитрий Александрович чуть заметно нахмурился, будто ждал, что я буду оправдываться, а может, опущусь до возмущения. Но получил не то, на что рассчитывал.

Я улыбнулась. Вежливо и безукоризненно.

— Я отлично помню своё положение.

И сделала изящный реверанс. А выйдя из детской, я на миг остановилась в коридоре и невольно прислушалась.

Глупо, конечно, но какая-то жалкая часть меня всё ещё надеялась, что Строганов, оставшись один, хоть как-то проявит свои эмоции. Выскажется, пускай даже резко. Выйдет следом! На худой конец, назовёт меня безрассудной и сумасшедшей.

Однако в детской стояла ледяная тишина.

Сглотнув ком в горле, я направилась к лестнице. Дмитрий Александрович был прав, я это прекрасно понимала. Я временная, наёмный работник, пускай уровнем выше, чем прислуга. Удобная до тех пор, пока не забываю, где начинается чужая семья и где заканчиваются мои обязанности.

А я, наверное, и правда расслабилась. Позволила себе поверить, будто живая, искренняя Даша, Марья Фёдоровна с её строгим видом, за которым скрывается доброе сердце, да и сам его превосходительство, который всё чаще затрагивал мои мысли… Будто все они могут стать частью моей жизни. Какая же ты, Оленька, наивная…

С каждой ступенькой во мне росла решимость. Хочет, чтобы я помнила своё место?

Прекрасно. С этого момента я буду помнить его так тщательно, что его превосходительство сам удивится.

Как это назвалось в прошлой жизни? Итальянская забастовка? Правда, сейчас Италии как единого государства ещё не существовало, но суть оставалась прежней.

Буду выполнять всё строго по правилам. Без самодеятельности.

Отныне — уроки по часам, прогулки по погоде, отчёты по существу, обращения по форме.

С Дашей — тепло, со Строгановым — исключительно по службе и нужде.

Я зашла к Даше, но только для того, чтобы убедиться — девочка действительно выполнила приказ папеньки и легла в постель.

Прямо в платье.

— Даша, так не пойдёт, — я покачала головой и помогла ей переодеться. Но стоило Даше снова забраться под одеяло, и тут же она жалобно заморгала:

— Ольга Георгиевна, вы теперь на меня сердитесь?

Вся моя безупречная холодность вмиг дала трещину. Я опустилась перед ней так, чтобы наши глаза оказались почти на одном уровне. Потянулась, чтобы её обнять, но вовремя вспомнила: я не няня и не кормилица. Вдруг я снова нарушу границы? Поэтому я лишь поправила одеяло.

— На тебя — нет, — покачала головой, и Даша тихо шмыгнула носом.

— А на папеньку?

Я помолчала.

— Это взрослый разговор, Даш. Тебе сейчас нужно спать, а завтра в девять у нас занятия.