Я указала на половицу перед собой.

— Пусть каждый по очереди выйдет сюда, назовёт себя и скажет, что ему по сердцу. Не великое что-нибудь, а самое простое: кошка, хлебный мякиш, тёплая печь или бегать по двору, когда Анфиса Петровна отвернё…

— Ольга Георгиевна, — тут же напомнила о своём присутствии смотрительница приюта.

— … или когда Анфиса Петровна дозвлоляет, разумеется, — тут же поправилась я, не признавшись, что нарочно оговорилась.

В комнате кто-то тихо прыснул, и я мысленно нарисовала себе плюсик. Лёд треснул. Пока не весь, но хотя бы прошла первая тонкая трещинка.

— Но прежде уговоримся о трёх правилах, — продолжила я. — Первое и главное: над тем, кто говорит, не смеёмся. Второе: говорит один — прочие слушают. Третье: кто утомился, может сесть. После поветрия геройствовать не надобно.

Краем глаза я заметила, как Анна Викторовна кивнула и незаметно покинула помещение. Анфиса Петровна тоже не нашла, к чему придраться.

— А зачем? — вдруг спросил мальчишка с лавки.

Вот они, самые честные вопросы.

— Затем, что по списку человека не узнаешь, — ответила я. — В бумаге имя одно, а живой человек — другое. Мне хотелось бы узнать вас самих, а не только ваши имена.

Мальчишка недоверчиво прищурился, но промолчал.

— Ну что, начнём? Кто первый?

Желающих немедленно стать первым, разумеется, не нашлось. Классика, хоть девятнадцатом веке, хоть в двадцать первом.

Стоит взрослому произнести «кто первый?», как в большинстве случаев, если это, конечно, не что-то приятное, дети начинают изучать пол с таким усердием, будто там написаны все ответы на свете.

Я не стала торопить ребят. Пауза — тайное педагогическое оружие. Главное только самой не спасовать и не испугаться. Не сорваться раньше времени.

И первой в итоге поднялась девочка лет девяти, круглолицая, с туго завязанной косынкой и фартуком, который был ей явно великоват. Она вышла на половицу, с волнением поклонилась и сказала почти шёпотом:

— Ариша.

— Рада познакомиться, Ариша, — я искренне улыбнулась девочке, желая подбодрить. — А что ты любишь?

Ариша мгновенно растерялась, как будто я спросила у неё размер казны Российской империи.

— Не знаю, — пролепетала еле слышно.

— Не торопись, подумай.

Девочка с опаской покосилась на Клару Павловну, потом на Анфису Петровну. Тонкие пальчики коснулись слишком коротких для девочки кончиков волос, едва заметных из-под косынки, и только потом призналась:

— Мёд.

— Чистым или в пряниках? — уточнила я, и Ариша слегка оживилась.

— В пряниках.

— Хороший выбор, — я похвалила девочку, и в её глазах мелькнули робкие искорки надежды. — Я тоже люблю пряники с мёдом.

Кто-то из мальчишек снова фыркнул, но уже без насмешки. Скорее с удивлением, что взрослые могут любить выпечку и сладкое.

— Ариша, попробуй ещё раз назвать себя так, чтобы тебя услышали те, кто сидит в углу. Не кричи, а просто скажи громче.

Девчушка послушно повторила:

— Меня зовут Ариша. Я люблю медовые пряники.

— Очень хорошо, — я улыбнулась ей чуть теплее, но не стала подходить ближе: девочка и так держалась на последней ниточке храбрости. — Вот теперь познакомились.

После Ариши дело пошло чуть легче.

Один мальчишка, не дожидаясь, пока его выберут, сам выскочил на середину и гаркнул так, что у меня едва не заложило уши:

— Прошка! Люблю кисель!

— Прекрасно, Прошка, — сказала я, когда Клара Павловна перестала моргать от неожиданности, а Анфиса Петровна деликатно отвернулась. — С таким голосом с тобой не пропадёшь: потеряемся — ты всю улицу поднимешь на помощь.

Дети, не удержавшись, захихикали. Я уже была готова гасить смешки, но Прошка неожиданно присоединился к общему веселью, и послушно повторил. Уже гораздо тише.

— Меня зовут Прошка. Люблю кисель.

— Уже лучше, — кивнула я. — Кисель бы услышал и не испугался.

Лёвка стоял у печи и наблюдал. Не улыбался, не толкался и не мешал, но когда один из мальчишек попытался передразнить Прошку, достаточно было одного его взгляда, чтобы передразнивание закончилось, толком не начавшись.

Я же мысленно поставила галочку.

Не роль. Пока никаких ролей, ставлю только мысленные галочки.

Дальше вышла ещё одна девочка, цепляясь за фартук так, что костяшки были белыми от напряжения.

Она сосредоточенно молчала. Комната молчала вместе с ней, и я не стала подсказывать сразу.

Иногда детям нужна не подсказка, а несколько секунд, чтобы поверить — её не станут за язык тянуть клещами.

— Можешь не торопиться, — мягко сказала я. — Мы подождём.

Анфиса Петровна явно хотела что-то сказать, но к моему удивлению, всё же промолчала.

— Маша, — наконец, прошелестела девочка.

— Рада познакомиться, Маша. А что ты любишь?

Она снова замолчала на добрый десяток секунд.

— Когда тихо.

В комнате стало неловко. Я кивнула так серьёзно, как могла.

— Тишина — хорошая вещь. Её не всякий умеет любить.

Маша недоверчиво подняла на меня глаза, всего на мгновение, и тут же убежала на своё место.

Петька вышел с таким видом, будто его пригласили не назваться, а добровольно сдать партизанский отряд. Правую руку держал крайне осторожно, но старательно делал вид, что это не имеет никакого значения.

— Пётр, — чересчур важно и серьёзно представился он.

— А любишь что?

Он насупился.

— Быть дома.

В комнате повисла напряжённая тишина. Женщины переглянулись и поджали губы. Мол, благодарим, Ольга Георгиевна, за ловко поднятую больную тему.

Внутри болезненно кольнуло, потому что я сама переживала подобное. И слишком хорошо понимаю Петра.

— Многие любят быть дома, — сказала я тихо.

Петька смотрел на меня исподлобья, как волчонок. Скорее всего ждал, что я скажу что-то из разряда «прекращай», «не выдумывай» или «скажи спасибо, что у тебя есть хоть какая-то крыша над головой».

Ничего этого он от меня не услышал.

— Попробуй ещё раз, Пётр. Не сердито, просто скажи, как есть. Правду не всегда нужно доказывать.

Он нахмурился и замолчал. Я уже ждала, что мальчуган не выдержит и уйдёт на своё место, но он неожиданно повторил. Именно так, как я просила.

— Меня зовут Пётр, и я люблю быть дома.

— Спасибо, Пётр.

Когда мы закончили с представлениями, дети уже смотрели на меня иначе. Нет, они не доверяли полностью, с чего бы? Но хотя бы перестали ждать подвоха.

Можно было двигаться дальше.

— Теперь попробуем без слов. Я буду называть, а вы показывайте. Только не толкайтесь и не падайте взаправду: ссадины нам ни к чему.

Несколько детей неловко улыбнулись. Клара Павловна что-то сказала шёпотом Анфисе Петровне и вышла, а та осталась стоять, как часовой на посту. Но я поняла, что её присутствие мне уже нисколько не мешает.

— Покажите дерево на ветру.

Сначала они растерянно переглянулись. Как будто надеялись, что кто-то начнёт показывать первым, а они будут повторять за смельчаком. Но потом начали поднимать руки и качаться. Кто-то перестарался так, что едва не задел соседа, а Лёвка и вовсе отодвинул Николку подальше от угла лавки.

Ещё одна галочка.

— Теперь кот, который сделал вид, будто ничего не уронил.

Задание было уже посложнее, и даже старшие втянулись. Кто-то изобразил кота так, будто уронил целый шкаф и искренне надеялся, что никто не заметит. Ариша прикрыла рот ладонью, а Варя неожиданно показала такого виноватого кота, что Анфиса Петровна не смогла сдержать скупой улыбки.

— Видите? — пояснила я. — Иногда можно многое сказать и показать, не открывая рта.

Дальше был «человек, который увидел лужу слишком поздно» и «воробей у хлебной крошки».

А последнее упражнение я выбрала самое простое, но самое нужное.

— Теперь по двое. Один говорит другому: «Пойдём со мной». Но говорите так, чтобы вас слышал не только товарищ рядом, но и Анфиса Петровна у двери. И лицом совсем не отворачивайтесь: зрителям затылки ни к чему.