— Как я уже сказала, перед вами всего лишь набросок нового закона, — Анна повернулась к министрам, ожидавшим её слов с напряжённым вниманием. — Сейчас я хочу объяснить, в чём именно будет состоять моя задумка.
Она провела рукой по карте, остановившись у широкой зелёной полосы в центральной части столицы.
— Итак, — продолжила Повелительница, и в её голосе зазвучала сталь, — я не собираюсь давать свободу всем подряд, как вы того подумали, айширы. Мы дадим право на свободную жизнь только тем, кто захочет жить, работая честным трудом. Их свобода не будет столь лёгкой и сладкой, как это кажется на первый взгляд. Всех желающих мы переселим в долину — вот сюда, — она указала на участок земли у подножия западных гор. — Там они сами будут строить свой город, разрабатывать и засевать поля. Они получат инструменты, семена, начальные припасы — но не деньги и не подачки. Они будут учиться жить свободно, полагаясь на свои силы и друг на друга.
Теперь на Анну смотрели совершенно другими глазами. Взоры министров утратили прежнюю враждебность — в них читалось любопытство, расчёт, даже заинтересованность. Разговор потечёт в ином ритме: больше не спорили, а предлагали, рассчитывали, прикидывали. Кто‑то достал блокнот и начал делать пометки, кто‑то зашептался с соседом, обсуждая логистику, кто‑то задумчиво постукивал пальцами по столу, прикидывая затраты.
С каждой минутой настроение в зале менялось. Если утром министры были категорично против этой идеи, то теперь их возражения становились всё более осторожными, а вопросы — конструктивными. Впервые они видели не утопическую мечту, а чёткий план с реальными механизмами реализации.
***
Спустя две недели во дворец Повелительницы пришло письмо‑извинение из Тикула. Самих извинений там была всего лишь одна строка — сухая, формальная, ничего не значащая: «Приносим извинения за некорректное поведение наших представителей».
Остальное пространство листа занимали возмущения по поводу одностороннего разрыва отношений. Король Тикула был крайне недоволен произошедшим и в недвусмысленных выражениях давал понять, что считает Повелительницу, мягко говоря, недальновидной правительницей. Письмо заканчивалось туманным предупреждением о «последствиях», которые могут наступить, если Аркахалла не пересмотрит свою позицию.
Но все эти возмущения ничего не значили для Анны. Отбросив ненужную бумагу в сторону — та, кружась, опустилась на мраморный пол кабинета, — она направилась туда, где в этот самый момент происходили действительно важные вещи.
Переодетая в простую льняную тунику и плащ без знаков отличия, Повелительница с лицом, прикрытым лёгкой вуалью, стояла немного в стороне от толпы, на краю заполненной людьми площади. Сейчас на главной площади столицы Аркахаллы было яблоку негде упасть: люди теснились, толкались, переговаривались шёпотом.
Согнанные со всей столицы рабы испуганно переглядывались и жались друг к другу, словно стадо загнанных животных. Но были и такие, что выглядели абсолютно равнодушными — их лица застыли в маске покорности, глаза потухли. К сожалению, таких было едва ли не половина. Этим людям было абсолютно наплевать на всё: они уже смирились со своей участью, и им уже было без разницы, зачем их согнали сюда. Сердце Анны сжалось от боли. Рабов было так много, что казалось, здесь собралось целое человеческое море — тёмное, волнующееся, полное затаённой боли.
Рядом с Анной стояли её верные люди: Ферухе с суровым лицом и цепким взглядом, молчаливый Чоксо, проницательный Дэниз и Сайс, чьи руки всегда были готовы к действию. Они внимательно наблюдали за реакцией толпы, когда глашатай прилюдно зачитал новый закон — тот самый, что отныне запрещал порабощать людей в любом его проявлении.
Сначала люди словно не поверили в услышанное. Голоса затихли, сотни глаз устремились на глашатая. Дочитав, он отступил назад, уступая место людям из министерства короны и внутренних дел. Для них были принесены столы и письменные принадлежности. В их задачу входило временно зарегистрировать людей и объяснить им дальнейшие инструкции. Для этого дела Нина лично отбирала сотрудников — в основном девушек, тех, кто всем своим видом излучал доброжелательность, сочувствие и участие.
Но, несмотря на все их старания, никто из толпы так и не осмелился выйти вперёд. Люди до сих пор не верили в происходящее — наверняка всё это казалось им просто злой насмешкой власть имущих, очередной игрой, которая закончится новым унижением.
Спустя, казалось, целую вечность из толпы выделилась одинокая сгорбленная фигура. Шаркающим, неуверенным шагом старик подошёл к ближайшему столу. Его одежда была грязной и рваной, спина согнута годами непосильного труда, а глаза — тусклыми, но в них теплилась искра надежды.
— Здравствуйте, — по‑доброму улыбнулась ему сидящая за столом девушка. Её голос звучал мягко, почти ласково. — Назовите своё имя, пожалуйста.
— Моё имя… Эддей, — хриплым голосом произнёс мужчина, с трудом выталкивая слова.
— Уважаемый Эддей, у вас есть семья?
— Ну… у меня есть женщина и дети…
— Хорошо, — кивнула девушка и шустро стала что‑то записывать на пергаменте, её перо скользило по бумаге с привычной лёгкостью. — Не могли бы вы назвать их имена для регистрации?
Мужчина послушно назвал несколько имён, и девушка тут же записала их. После этого она протянула мужчине небольшую деревянную табличку.
— Это ваша временная именная табличка. Теперь вы можете пройти вон туда, — она указала рукой в сторону ворот, — и вас проведут в место вашего нового проживания.
Дрожащей рукой мужчина, который отныне стал свободным, принял табличку. Отойдя в сторону, он застыл, потрясённо глядя на простой клочок дерева с выжженными буквами. Его плечи задрожали, по грубым, изборождённым морщинами щекам потекли горячие слёзы. Не выдержав нахлынувших эмоций, он просто упал на колени.
От толпы отделилось ещё четверо — женщина и трое детей — и бросились к нему. Они обнимались, плакали и смеялись одновременно. Женщина стала громко читать молитвы и выкрикивать благодарности Рохану, а затем неожиданно — и Анне. Её голос, звонкий и полный радости, разнёсся над площадью, и люди начали прислушиваться.
Воодушевившись примером Эддея и его семьи, люди стали куда охотнее и смелее идти к столам регистрации. Вскоре возле них выстроились целые очереди: кто‑то улыбался, кто‑то всё ещё недоверчиво хмурился, кто‑то тихо плакал. Первые телеги, загруженные людьми, двинулись по дороге из города — туда, где уже были подготовлены временные жилища для тех, кто вскоре будет строить собственный город.
Но в то же время, как и предсказывала Анна, были и такие, кто, наоборот, отступал назад. Они боялись свободы больше, чем своих хозяев — страх перед неизвестностью оказался сильнее жажды воли. А хозяева этих рабов, стоявшие поодаль, напротив, радовались такому выбору: они надменно усмехались, перешёптывались, кивали друг другу. Что ж, это их выбор. Анна лишь слегка покачала головой, глядя на них. Свобода — это дар, но принимать его или нет — решать каждому самому.
Ещё Анна подметила мрачные и многообещающие взгляды бывших рабов — направленные на своих прежних хозяев. Зачастую это были молодые люди или всё ещё крепкие мужчины и женщины: в их глазах горела затаённая ярость, в сжатых кулаках копилась сила, годами сдерживаемая страхом и унижением. Они смотрели не просто с неприязнью — в их взглядах читалось обещание: «Теперь всё будет иначе».
Повелительница чуть заметно кивнула, указав на эту группу людей. Дэниз, стоявший рядом, мгновенно понял без слов — он склонил голову в знак понимания и отошёл в сторону, к ожидавшим его подчинённым. Несколько коротких распоряжений — и к отмеченным Анной людям ненавязчиво приблизились агенты министерства тайных дел. Они не хватали за руки, не угрожали — лишь мягко направляли, предлагали помощь, ненавязчиво отделяя тех, кто мог стать зачинщиком беспорядков, от общей массы.
Анна продолжала наблюдать за происходящим, стоя в тени арки, скрывавшей её от любопытных глаз. Она видела, как радость освобождения смешивалась с горечью воспоминаний, как улыбки сменялись ожесточёнными взглядами в сторону бывших хозяев. Видела, как некоторые хозяева, заметив эти взгляды, невольно ёжились, поправляли мантии, отводили глаза — впервые за долгие годы почувствовав, что власть над этими людьми больше не безусловна.
