На губах Анны появилась жёсткая усмешка. Этот старик действительно очень сильно любит своего сына — раз рискнул даже угрожать самой Повелительнице. Вряд ли у него было что‑то такое, что могло сильно навредить ей, но испортить жизнь он был вполне в силах. А это сейчас было ой как не вовремя — забот и без того хватало.

Всё с той же усмешкой на губах Анна небрежно смахнула невидимую пылинку с подлокотника своего кресла и подняла глаза на сидящего перед ней старика.

— Айшир Коэф, — с насмешкой в голосе произнесла Повелительница, но в глазах её застыл ледяной холод, — вас как послушать, так я, выходит, страшная соблазнительница, принуждающая бедного мальчика к интимным отношениям?

В кабинете повисла тяжёлая тишина. Эбереш сжал губы. Анна же откинулась на спинку кресла, её пальцы медленно постукивали по дереву — словно отсчитывали секунды до следующего хода в этой опасной игре.

— Я ни в коем случае не умаляю роль Джарефа во всей этой истории, — склонил седую голову Коэф, и в его голосе прозвучала непривычная мягкость. — Прошу прощения, мои слова были слишком грубы. Я просто хотел, чтобы вы поняли волнения отца и прислушались к его просьбе.

— Я услышала вас, — довольно резко ответила Анна, и в этой фразе прозвучал недвусмысленный знак: разговор окончен.

Мужчина понял намёк. С трудом поднявшись — суставы скрипнули, выдавая возраст, — он поклонился с достоинством, подобающим его положению, и направился к выходу. Его трость глухо стучала по каменному полу, отсчитывая шаги к двери.

Но у самых дверей Анна окликнула его. Старик обернулся. На лице Повелительницы больше не было ни тени улыбки. Взгляд стал острее самого острого клинка, а пламя, пылающее в её глазах, не предвещало ничего хорошего. В воздухе повисло напряжение — словно перед грозой, когда первые молнии уже разрезают небо.

— Айшир Коэф, — произнесла она тихо, но каждое слово звучало как удар молота, — на будущее: никогда больше не пытайтесь мне угрожать.

Эбереш понял всё, что не было озвучено вслух. Он знал: те, кто осмеливался угрожать Повелительнице Анне Баладжар, зачастую долго не жили — нередко не доживали даже до исполнения своих угроз. Но Эбреш был стар, и смерть не страшила его так, как угроза благополучия его сына. Он был готов заплатить любую цену за счастье Джарефа.

Но старик, к сожалению, не до конца понимал: Анна могла принести страдания и другими способами — более изощрёнными, более медленными, более болезненными. Она умела ранить не мечом, а словом, не ядом, а молчанием, не кандалами, а милостью, от которой становилось ещё больнее.

Когда за стариком закрылась дверь, Анна вдруг рассмеялась. Запрокинув голову, она хохотала до слёз — громко, почти истерично, так, что смех эхом отражался от стен кабинета. Этот звук привлёк внимание даже Чоксо, стоявшего на страже у дверей. Вакхалиец приоткрыл дверь и заглянул внутрь, вопросительно глядя на смеющуюся Повелительницу. Его тёмные глаза расширились от удивления — он редко видел Анну такой.

А Анна не могла остановиться. В самых смелых снах она не могла представить, что однажды отец её любовника будет умолять её «не мучить сыночку». Но отчего‑то во рту появилась такая горечь, будто она проглотила пепел. Смех постепенно затихал, сменяясь тяжёлой пустотой.

Уронив голову на руки, Анна перестала смеяться. Тишина, наступившая после взрыва эмоций, показалась ещё более гнетущей.

— Чоксо, — позвала она, даже не сомневаясь, что он услышит её. Голос прозвучал глухо, но твёрдо. — У Сайса появилась крыса. Разберись.

Ту ночь она провела одна. Сославшись на усталость и плохое самочувствие, Анна отправила Джарефа назад. И дело было не в угрозах его отца — над этими словами она действительно хотела смеяться. Нет, конечно… Но всегда есть это пресловутое «но». Оно таилось где‑то глубоко внутри — в том уголке души, который она так старательно прятала даже от самой себя. В нём жила мысль: а что, если старик прав? Что, если она действительно играет с чувствами молодого человека, не давая взамен ничего, кроме ночей, которые утром превращаются в пепел?

Анна закрыла глаза, пытаясь отогнать эти мысли. Но они, словно тени, уже проникли в сознание и теперь ждали своего часа.

***

Джареф всё отчётливее ощущал, как его госпожа отдаляется — словно между ними постепенно возводилась невидимая стена, кирпич за кирпичом. Она никогда не принадлежала ему целиком — он знал это с самого начала и принял как данность. Даже той малой толики внимания, которой она изредка одаривала его, хватало, чтобы сердце наполнялось теплом, а душа парила над дворцовой суетой. Но в последнее время он не получал даже этого.

Их совместные ночи прекратились — без объяснений, без намёков. Анна всё чаще ссылалась на занятость: срочные доклады, неотложные встречи, важные переговоры. Она отсылала его даже днём — коротко, почти рассеянно, с улыбкой, которая больше не достигала глаз. Джареф пытался поймать момент, остаться с ней наедине: поджидал у дверей кабинета, ловил взгляды в толпе придворных, искал встречи в переходах дворца. Но всё напрасно.

Он понимал, что времена действительно тяжёлые: угрозы с границ, проблемы с поставками, заговоры и интриги. Но даже в самые мрачные дни Анна, если хотела, находила хотя бы минутку — короткий разговор, лёгкий жест, едва заметную улыбку. Что же изменилось теперь? Что отдалило её от него? В груди поселилась тупая, ноющая боль — не обида, а тревога, неясное предчувствие чего‑то неизбежного.

Молодой министр Коэф бросал на неё пытливые взгляды — то украдкой, то почти открыто, надеясь поймать ответный взгляд. Но Анна не обращала на них никакого внимания. Она знала, что он всё это время ищет с ней встречи наедине, и в глубине души понимала: нужно по‑хорошему с ним поговорить, всё объяснить. Избегая проблемы, она не заставит её исчезнуть сама собой — эта мысль терзала её, но каждый раз, когда она решалась заговорить, слова застревали в горле, словно кто‑то зажимал ей рот невидимой рукой.

А вскоре стало и вовсе не до дел душевных.

На очередном совете к стоящему у дверей Таверу подошёл воин из Золотого отряда и что‑то тихо сказал ему. В одно мгновение с лица телохранителя сползла маска скуки и безразличия. Брови сошлись на переносице, губы сжались в тонкую линию. Он коротко кивнул воину, отпустил его и тихим, почти неслышным шагом приблизился к своему напарнику, который стоял неподалёку от Повелительницы.

Слушая очередной монотонный доклад, Анна краем глаза наблюдала за своими телохранителями. Эти двое до сих пор не нашли общего языка — их противостояние было очевидным, почти осязаемым. Тавер, в силу своего характера, не мог упустить возможности задеть Чоксо: то колкость бросит, то ехидную реплику пустит. Вакхалиец держался стойко, не поддаваясь на провокации. Тогда Тавер решил изменить тактику и стал в открытую флиртовать с Ферухе — и вот этого Чоксо уже не мог стерпеть. Таверу того только и надо было: он наслаждался каждой минутой чужой злости, ловил её, как драгоценный трофей.

Но сейчас, когда они так серьёзно о чём‑то разговаривали, стало ясно: случилось что‑то действительно серьёзное. Воздух в зале словно сгустился, наполнился напряжением, будто перед грозой, когда первые молнии уже разрезают небо.

Мужчины закончили обмен репликами, и Чоксо тут же поспешил к Повелительнице — его шаги звучали твёрдо, почти тревожно.

— …Таким образом, мы получили желаемый результат, — монотонно читал свой доклад один из министров. — Поэтому мы предлагаем поднять сбор на приграничные укрепления.

— Принимается, — резко сказала Анна, резко поднимаясь на ноги.

Выступающий министр запнулся на полуслове, подавился воздухом и закашлялся. Все присутствующие в изумлении уставились на Повелительницу. Они привыкли, что советы могли длиться часами: Анна придиралась к каждому слову, разбирала каждый пункт, взвешивала все «за» и «против», требовала уточнений, уточнений и ещё раз уточнений.

И вот так вот быстро с чем‑то согласиться — это было совсем не в её привычках. В зале повисла тишина, такая плотная, что её, казалось, можно было потрогать руками.