Днём он следовал за своей Повелительницей — один из самых преданных, один из первых, кто поверил в неё ещё тогда, когда она была лишь дерзкой рабыней с горящими глазами. Он принимал все её начинания, поддерживал самые смелые замыслы, порой рисковал ради неё больше, чем ради себя самого. В его взгляде не было ни тени расчёта — только преданность, смешанная с восхищением.

Многие повторяли, что Анна любима народом. Возможно, это было и так — её уважали за справедливость, за решимость, за то, что она дала бывшим рабам надежду. Но для всех идеальной не станешь. Недовольство зрело и в Аркахалле, и за её пределами.

Одним из самых явных источников угрозы была соседняя страна — Варгала. Небольшая, но воинственная, она раскинулась на холмистых землях, где лесостепи чередовались с густыми лесами. Государственный устой там чем‑то напоминал вакхалийский: племена подчинялись сильнейшему из воинов — тагиру. Любой желающий мог бросить вызов действующему правителю, победить его в бою и занять его место. Власть в Варгале сменялась часто — слишком часто, чтобы страна могла обрести стабильность.

Но вот уже пять лет — срок небывалый для этой земли — тагиром оставался Асс Агур, прозванный Кровавым. Прозвище он получил не зря: его боялся собственный народ. Жестокий, безжалостный, он правил железной рукой. При нём многие племена были стёрты с лица земли — те, кто осмеливался перечить или просто казался ему недостаточно покорным.

Если находились смельчаки, бросавшие ему вызов, они платили самую дорогую цену. Люди Асс Агура не знали пощады: они насиловали, убивали, жгли дома, грабили, уводили в рабство. Их жестокость стала легендой, пугалом для детей и кошмаром для взрослых.

И этот человек был крайне недоволен тем, что в Аркахалле правила «баба». Своё недовольство он выказывал самым грязным способом — организовывал набеги на приграничные деревни. Уже три поселения пострадали от рук варгалов. Приграничные войска Аркахаллы пытались дать отпор, но безуспешно.

Причина была в особой подготовке воинов Варгалы. С самого детства их отбирали у матерей — сразу после рождения. Растили в суровых условиях, обучали беспощадно: из десяти выживало лишь трое. Эти трое не знали страха и боли, не ведали сомнений — они повиновались лишь сильнейшему, слепо и безоговорочно.

Ходили слухи, что варгалы обладали магическим даром — умением скрываться. Их воины могли подобраться к врагам вплотную, оставаясь невидимыми до последнего момента. Противник замечал их лишь тогда, когда клинок уже вонзался в сердце.

Каждый набег обходился Аркахалле слишком дорого. Каждая схватка с варгалами оставляла после себя горе и пепел. И Анна понимала: рано или поздно ей придётся дать этому отпор. Но как? Как остановить силу, которая питается жестокостью и не знает жалости?

Поэтому для решения проблемы с варгалами во главе отряда отправился сам Ардэн Тадж. Он вызвался лично — без чьих‑либо просьб или приказов. Возможно, присутствие главнокомандующего и не требовалось, но генерал твёрдо решил: так будет лучше. Его присутствие должно было вдохновить солдат, напомнить им, что дело не рядовая стычка, а вопрос безопасности границ. К тому же Ардэн не мог оставаться в стороне, когда речь шла о защите земель, которым он служил всю жизнь.

Помимо угрозы с Варгалой, появились и другие тревожные вести — на этот раз из левинийских шахт. Люди трудились как прежде: кирки стучали в глубине горных тоннелей, вагонетки с рудой катились к выходу, сырьё грузилось на подводы. Но доставить всё это в Аркахаллу стало невозможно.

Границы Левинии закрыли без всяких объяснений — резко, словно по взмаху невидимой руки. Все поставки замерли. Караваны с рудой и металлом стояли на границе, а купцы теряли деньги с каждым днём простоя. Гильдии купцов и оружейников несли огромные убытки: склады пустели, заказы срывались, мастера оставались без работы.

Повелительница и её советники не сидели сложа руки. Письма с просьбами объясниться отправлялись одно за другим — вежливые, настойчивые, а затем и гневные, с угрозами окончательно разорвать все отношения. Ответы не приходили.

Отправленная делегация послов была развернута на границе — им даже не позволили пересечь рубеж. Шпионы, посланные разузнать, что творится в Левинии, перестали выходить на связь. Министр тайных дел, хмуря брови и перебирая отчёты, почти не сомневался: их уже нет в живых. Даже Ночной Король, Джэбрал, чьи агенты проникали в самые охраняемые крепости, потерпел неудачу.

Повелительнице и её министрам не оставалось ничего, кроме как замереть в ожидании — и готовиться к худшему. В воздухе витало напряжение: будто сама земля затаила дыхание перед бурей.

Единственной возможностью отдохнуть и расслабиться для Анны оставались ночи с Джарефом. В тишине покоев, вдали от дворцовых интриг и тревожных донесений, она могла на мгновение забыть обо всём. Тепло его тела, шёпот слов, прикосновения — всё это давало краткий, хрупкий покой.

Единственное, что портило эти мгновения, — попытки Коэфа произнести ненужные Анне слова.

— Госпожа Анна… моя Великая Анна… Вы даже не представляете, насколько сильно я… — начал он однажды, но рука Повелительницы легла на его губы, не дав договорить.

Анна не хотела слышать этих слов. Несмотря на проведённое вместе время, она не могла ответить ему тем же. Да, ей было хорошо с ним — в постели, в разговорах, в тишине, когда они просто лежали рядом. Но ничего глубокого, ничего похожего на любовь в её душе не рождалось.

Она не хотела его обидеть — не сейчас, не так. Поэтому просто поцеловала, мягко, но настойчиво, отвлекая его внимание. И он купился, поддался, снова отдавая ей всего себя — без остатка, без условий.

А Анна… Она просто наслаждалась мгновением. Не дав этим словам слететь с его губ, она хотела сделать вид, что он никогда ничего и не произносил. Так ей было проще. В эти часы она могла не быть Повелительницей, не нести на плечах тяжесть страны, не думать о варгалах, о закрытых границах, о грядущей угрозе. Она могла просто быть женщиной — уставшей, жаждущей тепла, но не готовой отдать взамен то, чего у неё не было.

За окном мерцали звёзды, а где‑то вдали, за горами, сгущались тучи — как будто сама судьба готовила новый удар. Но пока что Анна позволяла себе эту слабость. Всего на несколько часов. До рассвета.

***

Ей приснился Одаш.

Он стоял перед ней — такой живой, такой настоящий, будто и не было всех этих лет, потерь, боли. Его лицо озаряла тёплая улыбка, а карие глаза лучились той особой нежностью, которую он дарил только ей. Одаш медленно склонился к её большому животу и осторожно положил на него ладони — бережно, почти благоговейно.

— Малыш, расти большой и крепкий, — тихо произнёс он. — Не волнуйся ни о чём, ведь я всегда буду рядом. И не обижай свою прекрасную мамочку. А то она срывает своё недовольство на мне. Пожалей своего бедного отца, — добавил он с лукавой усмешкой.

Анна шутливо ударила супруга в плечо. Одаш громко рассмеялся, схватил её руки и поднёс их к губам, целуя одну за другой. Его взгляд был полон такой любви и ласки, что у Анны защемило сердце.

— Сынок, — снова положил руки на живот Одаш, — просто знай, что мы с мамой тебя очень сильно любим.

И будто отвечая на слова отца, малыш в животе толкнулся — мягко, ощутимо. Одаш рассмеялся и посмотрел на Анну. В этом взгляде было столько любви и счастья, что эти чувства, казалось, затмевали яркое солнце. Анна ощутила, как её сердце наполняется безграничной радостью — такой чистой, такой светлой, какой она давно уже не испытывала. В этот миг она была по‑настоящему счастлива.

***

Анна проснулась в слезах. Горячие капли скатывались по щекам, оставляя влажные дорожки. Она резко вскочила с постели, на ощупь нашла халат, накинула его на плечи и вышла на балкон.

Рассвет только занимался: небо на востоке окрасилось в нежные оттенки розового и золотистого, а солнце лишь краешком показалось над горизонтом. Скоро придут Ферухе и слуги, а значит, Джарефу нужно поскорее уйти. Но Анна даже не шевельнулась, чтобы его разбудить. Она всё ещё пребывала под властью сна — или, вернее, воспоминания.