Ярость вспыхнула в груди Садише, как пламя, пожирающее сухую траву.

Она замахнулась — резко, инстинктивно, — готовая впиться пальцами в лицо этой наглой девки, стереть с него эту ледяную уверенность. Но в тот же миг голос евнуха, звонкий и торжественный, разорвал напряжённую тишину:

— Жена Повелителя прибывает!

Рука Садише замерла в воздухе, так и не достигнув цели.

Все склонились. Низко, почтительно. Даже Рунна, пышащая гневом, опустилась в поклоне.

Садише медленно опустила руку.

Анна шла к ним — спокойно, с той особой грацией, которая рождается не из привычки к роскоши, а из осознания собственной власти. Её платье шелестело, как шёлковая волна, а в глазах — этих пронзительных, колдовских синих глазах — не было ни тени сомнения.

Раньше все они поклонялись мне, — пронеслось в голове Садише. — А теперь смотрят на неё, как на богиню.

— Светлейшая, — Анна склонила голову, но в этом жесте не было ни капли смирения. Только холодная вежливость.

Рядом с ней стояла семма Соен.

Ещё одно предательство. Ещё одна рана в сердце Садише. Когда‑то верная, преданная, теперь она смотрела на Анну с почти материнской нежностью.

— Я могу услышать, что здесь происходит? — повторила Анна, и голос её звучал ровно, как лезвие, вынутое из ножен.

— Как вы посмели распоряжаться имуществом самой махирад Садише?! — Рунна выступила вперёд, голос её дрожал от ярости.

— Вещи всего лишь переносят в другие покои, — ответила Анна, не повышая тона. — Это временная мера.

Садише впилась взглядом в её лицо.

Десятилетия во дворце. Десятилетия абсолютной власти. Она привыкла, что один её взгляд заставляет людей опускать глаза. Что один жест — и они бегут исполнять её волю.

Но сейчас…

Эти синие глаза, холодные и ясные, ломали её волю. Они не боялись. Они знали.

— С чего вдруг я должна переселяться в другие покои? — спросила Садише, высоко задрав подбородок. — Девочка моя, несмотря на то, что мой внук сделал тебя своей женой, равной мне тебе никогда не стать.

В её голосе звучала сталь. Но внутри — трещина. Тонкая, едва заметная, но она уже была там.

Анна улыбнулась.

Не злорадно. Не насмешливо. Просто… уверенно.

— Семма Соен, — позвала она, не отрывая взгляда от Садише. — Видимо, светлейшая чего‑то не поняла. Поясните ей, пожалуйста.

— Да, госпожа, — мягко ответила семма Соен. — Согласно правилам гарема, данные покои имеет право занимать только женщина рода Баладжар, которая является матерью действующего Повелителя и носит титул махирад. Это правило вступает в силу с первого дня его правления.

— Напомните, семма Соен, кем было введено это правило? — всё так же глядя на Садише, произнесла Анна.

— Данное правило было внесено в книгу правил гарема женой Повелителя Фимиджена Баладжара, матерью Джихиньяра Баладжара… Садише Баладжар.

Тишина.

Только биение сердца Садише — громкое, как барабанный бой.

И вдруг — словно удар молнии.

— Махирад? — прошептала она. — Не веря собственным словам. — Махирад?!

Её глаза расширились. В них — не гнев. Не ярость. Ужас.

Потому что теперь она поняла.

Всё.

Правила, которые она сама создала. Законы, которые она вписала в книгу гарема. Они обратились против неё.

Анна стояла перед ней — не как жертва. Как победительница.

И в этот миг Садише осознала:

Это не конец. Это только начало.

***

Анна промолчала.

Ей не нужно было ничего объяснять. Садише и сама всё поняла — в глазах старой женщины вспыхнул ужас, когда до неё дошёл смысл сказанного. Тишина между ними была гуще слов, острее клинка.

— Махирад Айдан Баладжар прибыла! — провозгласил евнух, и его голос эхом разнёсся по коридору.

Анна впервые увидела свою свекровь.

Айдан Баладжар стояла перед ней — высокая, худая, словно тень, от которой осталось лишь очертание. Тёмные волосы, когда‑то, вероятно, блестящие и густые, теперь висели тусклыми прядями. Платье из тёмно‑бардового шёлка, простого кроя, болталось на её тощих плечах, будто с чужого плеча. В её потухшем взгляде читалась долгая, изматывающая усталость — не тела, а души.

Она оглядывалась, словно не веря, что оказалась здесь. Взгляд скользил по резным колоннам, по узорчатым коврам, по лицам слуг — всё это было ей чуждо, непривычно.

Но стоило ей заметить Садише — и всё изменилось.

Айдан мгновенно опустила глаза, склонилась в низком, почти раболепном поклоне.

— Приветствую, светлейшая Садише, — прошептала она едва слышно, голос её дрогнул.

Анна слегка нахмурилась.

Значит, не врали, — подумала она. — Айдан Баладжар и вправду слабохарактерна.

Садише лишь скользнула по ней холодным взглядом, развернулась и молча ушла. Её шаги звучали резко, как удары молота, отдаляясь по коридору.

Айдан едва слышно выдохнула — с облегчением, с которым отпускают напряжение, сковывавшее грудь.

Анна и Нина переглянулись. В глазах наложницы читался немой вопрос, но Анна лишь слегка качнула головой: не сейчас.

— Добро пожаловать, махирад Айдан, — произнесла она, склоняясь в почтительном поклоне. — Меня зовут Анна. Я — жена Повелителя Одаша.

Айдан подняла на неё взгляд — пустой, без искры любопытства или радости. Ничего не ответила.

Анна не смутилась.

— Вы, должно быть, устали с дороги. Семма Соен, — она повернулась к помощнице, — приготовьте для махирад ванну и сытный обед. И подберите ей в услужение девушек — умелых, работящих, но без лишнего любопытства.

Соен кивнула и поспешила исполнять приказ.

— Ваши покои уже готовят для вас, — продолжила Анна, когда они остались втроём. — Не желаете взглянуть?

Айдан молча кивнула.

Она двинулась вперёд — осторожно, будто крадучись, словно боялась нарушить тишину, которая здесь царила.

Это были те самые покои, что много лет занимала Садише. Хотя все её вещи уже вынесли, в воздухе всё ещё чувствовалось её присутствие — тяжёлый, властный дух, который не так просто изгнать.

Айдан вошла в спальню.

Остановилась.

Взгляд её скользнул по кровати с резными столбиками, по зеркалу в позолоченной раме, в разы меньшее того, что уже вынесли евнухи, по окну с видом на дворцовый сад. Всё было чужим. Всё было слишком.

Она медленно подошла к окну, коснулась рамы дрожащими пальцами.

— Вы можете обустроить здесь всё по своему вкусу. Только прикажите — и семма Соен сделает всё в лучшем виде, — произнесла Анна, стоя в дверях. Её голос звучал ровно, без тени навязчивости, но в нём чувствовалась недвусмысленная власть.

Тишина.

Затем — чуть хрипловатый, будто проржавевший от долгого молчания, голос:

— Я вас представляла другой.

В этом голосе не было ни радости, ни печали. Только бесконечная усталость.

Анна не ответила. Не сочла нужным. Но Айдан, кажется, и не ждала ответа.

— Даже до меня дошли слухи о девушке, что смогла изменить мензина Одаша. Мне рассказывали, как вы храбро противостояли Бильшияр и Садише. И… мне жаль вашего ребёнка. — Айдан наконец повернулась, и в её глазах, потухших, но всё ещё живых, мелькнуло что‑то, похожее на сочувствие. — Вы смогли сделать для моего сына то, что я была сделать не в силах.

Анна снова промолчала.

Что тут скажешь?

Слова утешения — пустые. Хвастаться своими «подвигами» — недостойно. А правда… правда слишком тяжела, чтобы её озвучивать.

В этот момент из‑за двери раздался вежливый голос:

— Госпожа, купальня готова.

— Вас проводят, — просто сказала Анна, собираясь уйти.

Но в спину ей долетел вопрос, тихий, почти робкий:

— Я могу увидеться с… Повелителем?

— Конечно, — ответила Анна, не оборачиваясь.

***

Вечер опустился на дворец, как бархатный покров, приглушая звуки и размывая очертания.

Долгожданная встреча состоялась в малой гостиной — комнате, где стены были увешаны гобеленами с выцветшими сценами древних битв.