— Ох уж эта девчонка… — пробормотала Садише, качая головой.

Она сидела в своих покоях, в кресле из резного дерева, а напротив — её брат, неспешно попивавший чай.

Всё крутилось вокруг Анны. Всё сходилось на ней.

Садише не могла не восхититься — пусть и сквозь зубы — этой девчонкой. Её умением оставаться в центре событий, не теряя лица. Её… живучестью.

— Может, нам следует убрать её, махирад? — вдруг произнёс брат, и в его голосе скользнуло что‑то холодное, расчётливое.

Садише резко повернула голову. Взгляд её — острый, как клинок.

— Ты в своём уме?! — её голос прозвучал резко, как удар хлыста. — В её чреве растёт семя нашего рода. Семя Повелителя. Любой, кто посмеет тронуть её, ответит передо мной лично.

И в этих словах не было угрозы.

Была клятва.

Каждый ребёнок рода Баладжар был бесценен.

У Повелителя — лишь трое детей. Из них только двое сыновей. Наследников мало. Слишком мало. Древний род мог угаснуть, раствориться в веках, если не появится новая кровь.

Потому Садише не сказала ни слова, когда Одаш решил увезти Анну из главного дворца. В загородное имение. В соседнюю провинцию. Место тихое, скрытое от любопытных глаз. Только доверенные лица: Нина, один из лекарей, несколько слуг. Сама избранная — под защитой, под присмотром, вдали от дворцовых интриг.

Одаш остался в столице. Вместе с Ардэном Таджем он взялся за расследование.

И вскоре оно дало первые плоды.

***

Приказ вернуться во дворец пришёл к Анне спустя месяц после её прибытия в летнее имение.

Письмо доставили на рассвете — лаконичное, без лишних слов. Повелитель требует вашего возвращения.

Анна замерла, перечитывая строки. В груди шевельнулось тревожное предчувствие. Причина вызова оставалась неясной, но идти против воли Повелителя она не смела.

Ей нравилось это тихое место — тенистые аллеи, журчание ручьёв, утренние туманы над лугами. Здесь, вдали от дворцовых интриг, она чувствовала себя… в безопасности. Но теперь предстояло вернуться в эпицентр событий.

Что случилось в столице?

Почему Повелитель зовёт её обратно?

Вдруг что‑то произошло с Одашем?

Последнее письмо от него пришло два дня назад. Она помнила каждое слово: тёплые, полные нежности строки о том, как он скучает, как тревожится за неё и за ребёнка. Но письма — не люди. Они не могут передать живого беспокойства, не могут скрыть правду за вежливыми фразами.

— Не волнуйся, — тихо сказала Нина, заметив, как Анна нервно перебирает край рукава. — Если бы с мензином что‑то случилось, мы бы уже знали.

Но слова не принесли успокоения. Тревога, тонкая, как паутинка, оплетала сердце.

Путь в столицу занял два дня.

Когда карета въехала в городские ворота, Анна с удивлением заметила, что их везут не во дворец, а на главную площадь.

Она повернулась к Нине. Та сидела, нахмурившись, глядя в окно, словно пыталась прочесть ответы в мелькающих силуэтах домов.

Ферухе прижалась к боку Анны, дрожа всем телом.

Нина постучала по дверце кареты. Страж, сопровождавший их, коротко ответил:

— Приказ Повелителя.

Чем ближе они подъезжали к площади, тем гуще становилась толпа. Люди заполнили все пространство — стояли на ступенях, толпились у фонтанов, вытягивали шеи, пытаясь разглядеть что‑то впереди. Стражи, сопровождавшие карету, с трудом пробивали путь.

Наконец, колёса остановились.

Шум обрушился на них волной — гул голосов, перешёптывания, редкие вскрики. Анна сжала руку Ферухе, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги.

Дверь кареты резко распахнулась.

Анна вздрогнула, но тут же облегчённо выдохнула — перед ней стоял Одаш. Его глаза светились, на лице играла улыбка, от которой в груди становилось теплее.

— Любовь моя, — прошептал он, протягивая руку.

Она не смогла сдержать ответной улыбки. За этот месяц разлуки она успела соскучиться по его голосу, по его прикосновениям, по тому спокойствию, которое он дарил одним своим присутствием.

Вложив ладонь в его руку, она вышла из кареты.

На мгновение закрыла глаза от яркого солнца.

А когда открыла — увидела толпу.

Многолюдную, напряжённую, замершую в ожидании.

Чуть в стороне, под навесом, окружённые стражей, сидели представители рода Баладжар. Их лица были серьёзны, взгляды — сосредоточенны.

А напротив — деревянный помост.

И на нём — фигура в чёрных одеждах, с лицом, скрытым под капюшоном.

Палач.

Холодок пробежал по спине Анны.

Это было место казни.

Подготовленное, ожидающее.

— Ты не представляешь, как я рад наконец видеть тебя рядом, — тихо сказал Одаш, целуя её руку.

— Господин, а что здесь… — она не смогла закончить, взгляд снова метнулся к помосту.

— Прости, душа моя, ты наверняка устала с дороги, — его голос звучал мягко, но в нём чувствовалась твёрдость. — Но мы не можем больше ждать. Мне не хочется, чтобы ты видела всё это, но твоё присутствие требуют правила. Я всё объясню позже.

Он взял её за руку и повёл к навесу, где сидели члены семьи Повелителя.

Каждый шаг отдавался в её сознании, как удар колокола.

Что же произойдёт?

Одаш склонил голову перед Повелителем и махирад Садише, затем бережно усадил Анну рядом с собой.

Повелитель лишь скользнул по ней коротким, бесстрастным взглядом. Но Садише… та позволила себе лёгкую, почти незаметную улыбку — словно тень одобрения, мелькнувшая и тут же исчезнувшая.

Тишина повисла над площадью — напряжённая, тяжёлая, как перед грозой.

Советник Повелителя, высокий мужчина с суровым лицом, выступил вперёд. Его голос, усиленный безмолвным ожиданием толпы, разнёсся над площадью:

— Эти люди обвиняются в покушении на жизнь избранной мензина Одаша, наследника Повелителя Аркахаллы, и её ребёнка!

Анна резко выдохнула.

На помост вывели нескольких человек со связанными руками. Среди них — Танги Нын. Её лицо, обычно надменное и уверенное, теперь было бледным, глаза метались по толпе, словно искали спасения.

Слова советника упали в тишину, как камни в бездонный колодец.

А затем — взрыв.

— Покушение?!

— Мензин Одаш?!

— Избранная мензина?!

— Её ребёнок?!

— Госпожа Анна беременна?!

Вопросы, выкрики, шёпоты — всё слилось в единый гул, нарастающий, как приливная волна. Стражи напряглись, сжимая рукояти мечей. Повелитель нахмурился, его взгляд скользнул по толпе с явным недовольством.

Но советник продолжал. Его голос звучал ровно, бесстрастно, зачитывая приговор:

— Приговорены к немедленной казни. Их семьи лишаются всех титулов и отправляются на восток страны, на каменоломни.

Однако слова его уже тонули в шуме.

Толпа ожила.

— Убить их!

— Как они посмели покушаться на жизнь госпожи Анны?!

Крики становились всё громче, всё яростнее. Кто‑то бросил камень — он ударил Танги в плечо. Она вскрикнула, пошатнулась.

И это стало сигналом.

Люди, ещё недавно сдержанные, превратились в неуправляемую стихию. Они рвались к помосту, толкались, кричали, требовали крови. Началась давка — кто‑то падал, кто‑то пытался протиснуться вперёд, кто‑то в панике отступал.

Стражи, окружавшие семью Повелителя, мгновенно отреагировали. Они сомкнули ряды, прикрывая знатных особ, и начали выводить их с площади.

— Смерть! Смерть предателям!

— Да здравствует мензин Одаш!

— Да здравствует госпожа Анна!

Крики неслись вслед, смешиваясь с рёвом толпы, звоном металла и криками раненых.

***

Бильшияр металась по своим покоям, как загнанный зверь.

Её покои — некогда оазис спокойствия и роскоши — теперь казались клеткой. Стены давили, воздух был пропитан яростью, бессильной злобой.

До неё доносились отголоски толпы — далёкие, но отчётливые крики, от которых кровь закипала в жилах.

Она остановилась перед столиком, на котором стояла изящная ваза из тончайшего фарфора. Схватила её — и с силой швырнула в стену.