Сама же Анна давно перестала придавать значение замыслам махирад. Её куда больше тревожило собственное состояние: к вечеру головокружение и тошнота вернулись с новой силой. Она уже подумывала отправиться к лекарям — или хотя бы поговорить с Сайсом. Подозрения об отравлении крепли с каждым часом.

Напротив семьи Повелителя стояла Танги Нын — в изысканно вышитом платье, с традиционной вуалью на голове. Махирад Садише не уставала расхваливать девушку перед Джихиньяром и Бильшияр. Каждое её слово звучало как гимн: Танги — идеальная супруга для Одаша, воплощение добродетели, ума и благородства.

Повелитель и его наложница задавали вопросы — и девушка отвечала мелодичным, почти певучим голосом. Анна не могла не признать: Танги держалась безупречно. Но в душе не верила ни единому её жесту, ни единому слову. Она уже имела честь познакомиться с истинной сутью этой «невесты».

Несколько дней назад Танги Нын поджидала Анну у дверей её покоев.

— Да хранит вас свет, — вежливо произнесла она, склонив голову.

Анна, не желая демонстрировать слабость, пригласила её в гостиную. Танги неспешно оглядела помещение — внимательно, цепко, будто оценивала не убранство, а саму хозяйку. Затем, с милой улыбкой, произнесла то, ради чего пришла:

— Я знаю, что мой наречённый испытывает к тебе нежные чувства. Знаю, что он полностью подвластен твоим словам. Но… Я не потерплю этого. Мой муж должен быть верен мне и только мне, а не какой‑то там рабыне с рынка.

— Странно это слышать от той, кто в скором времени станет частью гарема, — с холодной иронией ответила Анна, едва приподняв бровь.

Танги проигнорировала её слова, продолжая, будто не слыша:

— Поскольку в своё время ты оказала моему супругу помощь, я в благодарность дам совет: уйди сама. Иначе тебя уберу я. Все, кто стоял на моём пути, нынче остались лишь в истории.

Она медленно окинула Анну взглядом — от кончиков пальцев до корней волос — и, не дожидаясь ответа, развернулась и вышла.

Ферухе, ставшая свидетельницей этой сцены, лишь хватала ртом воздух, не находя слов от возмущения.

И вот теперь, глядя на эту кроткую, улыбчивую девушку, Анна с мрачным удовлетворением думала: Садише даже не представляет, какую змею пригрела у груди.

В этот момент слуга громко объявил о прибытии мензина Одаша.

Он вошёл в зал без тени улыбки. Спина прямая, губы плотно сжаты, взгляд — холодный, как лезвие. Склонившись перед Повелителем и махирад, он замер напротив Танги Нын.

— Мензин, позвольте представить вашу наречённую — девицу из рода Нын, госпожу Танги, — радостно пропела Садише, словно вручала драгоценный дар.

С поистине королевской грацией Танги склонилась перед Одашем. Даже сквозь вуаль Анна чувствовала: на её губах играла улыбка — уверенная, торжествующая.

— Для меня великая честь стать вашей наречённой, мензин. Моё сердце, душа и тело навеки будут принадлежать вам, — произнесла она ритуальные слова и опустилась перед ним на колени.

По традиции он должен был снять с её головы покров — знак принятия клятвы.

Но Одаш, будто не замечая ни правил, ни напряжённого молчания, ни вскинувшейся со своего места махирад, ни гневного взгляда Повелителя, молча прошёл мимо Танги.

Анна замерла, широко раскрыв глаза, когда он приблизился к ней.

Не говоря ни слова, он взял её за руку.

И вместе с ней направился к выходу из зала.

— Мой господин? — тихо, почти шёпотом позвала Анна.

— Мензин! — раздался возглас Садише.

— Одаш! — голос Повелителя прогремел, как удар молота.

— Да как ты… — начала Бильшияр, но её слова потонули в нарастающем шуме зала.

Одаш шёл, не слушая никого. Ни окриков, ни шёпота, ни грозного взгляда Повелителя — ничто не могло остановить его. Он твёрдо вышагивал прочь из зала, уводя за собой Анну, и в каждом его движении читалась непоколебимая решимость.

Так он показал всем: среди множества лиц, титулов и ожиданий он выбрал её. Свою избранную. Плевал он на слова отца, на волю бабушки, на вековые устои — от своего решения не отступится.

А позади, на холодном мраморном полу, осталась Танги Нын.

На коленях.

Одна.

С вуалью на голове — не как знак грядущего брака, а как печать отвержения.

***

— Господин мой, так ведь нельзя… — тихо, почти беззвучно пыталась вразумить его Анна.

Но Одаш не слышал. Его шаги были твёрдыми, челюсть сжата, взгляд устремлён вперёд. Он шёл сквозь шепоты, сквозь осуждающие взгляды, сквозь невидимые стены условностей — и ни один мускул на его лице не дрогнул.

Анна не понимала этого упрямства. Можно было иначе. Тише. Осторожнее. Но он выбрал путь, где не было полутонов — только чёрное и белое, только «да» и «нет».

К её удивлению, Одаш привёл её в сад.

Он остановился. Отпустил её руку. Повернулся к ней спиной.

Анна огляделась. Они стояли неподалёку от купален гарема. Вечер окутал всё мягким сумраком. Где‑то вдали шумел город, но здесь, среди деревьев, царила тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы и пением ночных птиц.

— На этом самом месте я впервые услышал твой голос, — тихо произнёс Одаш, не оборачиваясь. — С того самого мгновения я был покорен. Покорен той ночной феей. Влюблён в неё. Я полюбил тебя, Анна, ещё до нашей встречи.

Он обернулся.

В его глазах не было ни тени сомнения — только чистая, обнажённая искренность.

Анна на миг растерялась. Сердце сжалось, а в горле встал ком.

— Но, господин… я ведь всего лишь рабыня… — прошептала она.

— Для меня ты — целый мир. Вся моя жизнь. До встречи с тобой я не жил, а существовал, — он шагнул ближе, осторожно, с почти благоговейной нежностью взял её за подбородок, вглядываясь в глаза. — И если я женюсь, то только на тебе. Я сделаю для этого всё. Сделаю так, чтобы ты стала повелительницей этих земель.

***

Анна шла к своим покоям, всё ещё оглушённая его словами.

Её схватили внезапно.

Сильные руки рванули назад, больно впились в запястья. Она даже не успела вскрикнуть — её уже тащили куда‑то в темноту.

Девушка сразу поняла, кто жаждет этой встречи.

Но привели её не в покои махирад, как Анна ожидала, а на задний двор — туда, где под сенью деревьев не было свидетелей. Только тени, только шорох листвы, только холодный взгляд Садише, готовой карать.

Анну силой поставили на колени.

Резкий удар обжег левую щеку. Рука у матери Повелителя оказалась тяжёлой.

— Да как ты посмела, наглая девка, опозорить госпожу?! — взвизгнула та, что ещё недавно улыбалась ей, называла «избранной», ласкала взглядом.

Анна с горечью подумала: ничего в этой жизни не меняется.

Ты важна, пока нужна. Но стоит достичь цели — и тебя выбросят, как ненужную игрушку.

Садише сама привела меня в покои внука. Сама дала надежду. А теперь…

— Я никого не унижала, махирад, — тихо, но твёрдо произнесла Анна, поднимая взгляд. — Это было решение моего господина. Разве я, простая рабыня, имею право пойти против его воли? — её глаза встретились с глазами старой женщины, и та невольно отшатнулась. — Возможно, прежде чем делать нечто подобное, следовало спросить самого мензина?

— Да как ты…

— Госпожа! — вскрикнула Нина, бросаясь вперёд, не дав Садише ударить снова.

Всё это время наложница стояла позади махирад рядом с Рунной. Она старалась сохранять бесстрастное выражение лица, но в её взгляде мелькнула неподдельная тревога.

— Мензину не понравится разбитое лицо избранной, — твёрдо произнесла Нина, шагнув вперёд. В её голосе звучала не мольба, а холодная уверенность. — А вы ведь не хотите испортить отношения с внуком ещё больше?

Садише резко обернулась, сверкнув глазами. Её пальцы дрогнули, но рука, занесённая для нового удара, медленно опустилась. Нина едва заметно выдохнула, стараясь не выдать облегчения.

Старая махирад подняла взгляд к небу. Над ними, бесстрастные и холодные, мерцали звёзды — будто насмешливые свидетели этой сцены. Она смотрела на них долго, словно искала в их свете успокоение или ответ. Затем вновь обратила взор на Анну — ту, что стояла на коленях, но держалась так, будто трон был у её ног.