Основной упор делался на знание классических конфуцианских текстов. Оценивались практические навыки: составление официальных документов — то, что требовалось от чиновника в административной работе. Проверяли владение классическим литературным языком вэньянь, умение строить сложные синтаксические конструкции, соблюдать строгие стилистические каноны. Также экзаменуемый должен был продемонстрировать умение вести полемику, опираясь на конфуцианскую традицию.

Сюань в прошлой жизни уже сдавал этот экзамен и сейчас быстро и тщательно заполнял каждую графу. Юань Ху же писал, как истый художник, кисть летала по бумаге… Он перечитывал классиков не ради цитат, а ради спора с ними. В его толкованиях «Мэн-цзы» проскальзывали намёки на то, что древние мудрецы иногда ошибались, и что чиновник должен уметь смотреть дальше догмы. Экзаменатор, проходя мимо, задержал взгляд на его листе, но ничего не сказал. К концу третьей страницы Сюань заметил, что Юань Ху закончил полемику неожиданным ходом: он процитировал «Лунь Юй» не как источник истины, а как пример человеческой слабости. Это был риск. Сюань знал, что за такие вольности можно получить низкую оценку, но также понимал — если Юань Ху угадает настроение главного экзаменатора, его ответ станет образцом смелости. Сюань усмехнулся: он знал, что тут ценят точность, и подумал, что его работа, возможно, скучна, но надёжна, а ответы безупречны, как чертёж.

Когда колокол возвестил о конце испытаний, оба поднялись.

Когда они вернулись на место своего ночлега, Сюань заметил на лице Юань Ху выражение больное и несчастное, его лицо — утонченное, красивое — на глазах меркло и бледнело.

— Ты полагаешь, что не сдал экзамена? — спросил Сюань, удивляясь, что Юань Ху так переживает из-за пустяков.

Тот покачал головой.

— Наверное, тебя утомила дорога, нужно отдохнуть. Знаешь, ты оставайся в школе, жди результатов, а я съезжу на пару дней домой к тётке и вернусь.

— Нет, — голос Юань Ху прозвучал неожиданно жестко и отрывисто, — поедем вместе. Выедем на рассвете, — Он поднялся и стал нагружать корзину снедью и вином. Сюань молча наблюдал, как Юань Ху укладывает в корзину хлеб, соленое мясо и глиняный кувшин с вином. Движения были точными, почти механическими, но пальцы слегка дрожали, когда он затягивал ремни.

Сюань снова удивился. В любой харчевне при дороге можно поесть, зачем он это делает? Почему так бледен и расстроен? В его душе снова шевельнулось странное предчувствие — неосознанное, непроговариваемое, но ощущаемое всеми фабрами души.

Ночь прошла беспокойно. Сюань лежал на жесткой циновке, вслушиваясь в дыхание Юань Ху. Оно было неровным, с долгими паузами, будто тот сдерживал стоны. На рассвете Юань Ху поднялся первым и, уже одетый, стоял у входа, глядя на серое небо. Сюань заметил, что его лицо за ночь стало ещё бледнее, а под глазами легли глубокие тени.

Они выехали, когда верхушки деревьев тронули первые лучи солнца. Юань Ху ехал впереди, не оборачиваясь, и его спина была напряжена, как тетива лука. Сюань пытался заговорить о дороге, о погоде, о доме тётки — но получал лишь короткие, односложные ответы. Тишина между ними стала густой, почти осязаемой.

Сто ли — на хорошей лошади одолеешь за полдня. Дорога в поместье Сюань шла через небольшое ущелье, выводившее в заросшую бамбуком рощу, и сердце Сюаня, до этого ликовавшее при виде знакомых мест, неожиданно сжалось. У подножия холма бамбук полностью перекрыл дорогу. Юань Ху спешился.

— Дальше пойдем пешком.

— Но … почему?

Юань не ответил, но, привязав лошадь, подхватил корзину со снедью, двинулся вперед по коровьим тропинкам. Сюань поторопился за ним, но, едва они миновали рощу, в ужасе замер.

Его дом Сюань, некогда гордость рода, теперь был не более чем призраком былого величия. Обгоревшие колонны, некогда поддерживавшие изящные крыши, рухнули, обнажив почерневшие стены. Уцелевшие фрагменты шёлка и фарфора, разбросанные среди золы, свидетельствовали о былой роскоши. Пепел и гарь покрывали всё обугленные балки и развалины.

Так вот, что скрывал от него Юань Ху!

Его не просто предали, его род уничтожили…

Краска на воротах облезла до серого дерева, иероглифы стерлись, а металлические кольца сорваны — их, видимо, выломали в первую очередь. Черепица на крыше обвалилась, и сквозь проломы виднелись чёрные балки, похожие на рёбра. Кое-где стены ещё держались, но были покрыты копотью и длинными трещинами, из которых сыпалась труха. Пахло гарью, сыростью и старой золой.

Внутренний двор зарос полынью и колючим кустарником. Каменные плиты потрескались, из щелей поднимался мокрый мох. Высохший пруд был забит битой керамикой: когда-то там плавали карпы. Над водой, которой давно не было, склонилось мёртвое дерево с обломанными ветвями.

Сюань ринулся внутрь. Главный зал был разграблен. Алтарь перевёрнут, резные подставки расколоты, курильницы и бронзовые сосуды исчезли. На стенах — разводы копоти, будто кто-то писал углём или кровью, но надписи уже невозможно разобрать. Шкафы вскрыты, ящики выпотрошены, по полу разбросаны осколки фарфора, медные монеты и слипшиеся бумажные деньги. Свитки сорваны с крючьев, а те, что остались, висят лохмотьями и шуршат от сквозняка.

В комнатах было пусто. Кан, на котором когда-то спал отец, обвалился, циновки сгнили, оконные рамы выломаны. В саже на полу видны отпечатки чужих сапог — грабители ходили здесь не один раз. В углу валялась разбитая шкатулка с инкрустацией, а рядом — детская туфелька, покрытая серой пылью. Ни зеркал, ни украшений, ни нефрита, ни серебра: всё, что можно было унести, унесли.

Но страшнее всего родовой зал. Таблички предков сорваны со стен. Часть расколота, часть унесена, часть валяется в золе вместе с осколками жертвенных чаш. На полу — пятна воска, засохшее вино и следы того, что здесь не молились, а глумились.

Сюаня зашатало от боли и ужаса, он вспомнил, ка отец впервые ввел его сюда. Сюаню было шесть лет. Отец держал его за руку и говорил: «Здесь живут наши предки. Они видят нас, даже когда мы не видим их». Тогда зал казался огромным, полным света и запаха сандалового дерева. Таблички стояли ровно, как воины в строю, и на каждой было вырезано имя, которое Сюань учился произносить с благоговением. Он помнил, как отец зажёг свечу и поставил её в бронзовую чашу, а потом велел ему поклониться трижды.

Теперь Сюань стоял на том же месте, но вместо свечей — серая пыль, вместо чаш — осколки. Он опустился на колени и провёл пальцами по трещине в полу — там, где когда-то стояла его детская нога. Сюань поднял обломок таблички, на котором ещё угадывалось имя деда, и прижал его к груди.

Ему хотелось плакать, но слёзы не шли. Вместо них в горле стоял горький комок, как от проглоченной золы. Он вспомнил, как отец говорил, что дом — это не стены, а то, что в них помнят. Теперь память лежала разбитой, и никто не мог собрать её обратно.

Он нашел в себе силы пойти дальше. За домом, на склоне, среди бамбука, — фамильные могилы. Каменные львы у входа повалены, один расколот пополам. Стелы с именами предков опрокинуты, иероглифы сколоты или замазаны грязью. Могильные холмы раскопаны: земля лежит буграми, гробы вскрыты, крышки отброшены. Погребальная утварь разбита, нефритовые пластины вырваны, серебряные зеркала и монеты вынесены. Кости разбросаны по траве, осквернённые останки лежали вперемешку с мусором и битым кирпичом, присыпанные битым стеклом и солью. Семейное кладбище в тени старых кленов превратилось в свалку.

Вороны на обгоревшей крыше молчали. Только одна сидела на обломке плиты с именем основателя рода, и её крик, резкий и одинокий, был единственным звуком, произнесённым здесь за долгие месяцы. Ветер, гулявший среди руин, приносил с собой скорбное эхо стона, словно сами духи предков оплакивали свою участь.

Руины стали местом, куда сходились лишь бродячие псы и редкие путники, искавшие укрытие от непогоды. Но даже они, постояв среди обугленных стен, быстро покидали это место. Слишком тяжёлым был воздух, слишком мрачным свет, пробивавшийся сквозь дырявые крыши. Здесь не осталось ни единого следа жизни, способного возродиться, — только холодный камень и зола.