Сюань вышел в сад, присел на камень, взял в руки сухой лист, повертел его, потом отпустил — ветер подхватил и унёс за ограду. Сюань поймал себя на том, что следит за полётом листа, пока тот не исчез из виду, и не пытается просчитать траекторию или предугадать, куда он упадёт.

Увы. Его разум, привыкший к стройной логике и холодным фактам, отказывался принимать алогичность предательства, оно казалось чем-то чужеродным, нелепой ошибкой в безупречно отлаженном механизме. Как можно, имея доверие, дружбу, любовь — сознательно выбрать путь разрушения, боль и раскол? Были ли это жадность, страх, зависть, или что-то более тёмное, скрытое в глубине душ? Сюань пробовал разложить предательство на составляющие, подобно тому, как он раскладывал сложные загадки. Но не было формулы, которая бы объяснила, почему кто-то, однажды назвавший тебя другом, способен предать. Не было и слов, описывающих пустоту, остающуюся после такого удара.

Он был слеп, глух и самонадеян, убежденный в своей непогрешимости и силе.

И это, разумеется, была одна из главных причин случившегося.

Но в его памяти всплывали не только те, кто предал, но и тот, кто остался верен, кто пытался его предупредить, и чьи слова были проигнорированы им в пылу самонадеянности. Да, верен остался он, Юань Ху. Почему? Образы прошлого нахлынули с новой силой. Сюань вспоминал, как отмахивался от слов Юань Ху, считая их лишь попыткой управлять им, игрой непонятного и неприятного ему человека.

Теперь же эти слова звучали в его голове с оглушительной ясностью, как пророчество. Да, его предупреждали и предостерегали. И единственным, кто спас его, был тот, кому он никогда не доверял, но чья преданность оказалась прочнее всех амбиций и заблуждений Сюаня.

Отец Сюаня всегда был проницателен, но в последние часы его разум, казалось, помутился. На смертном одре Сюань Гуаньмао сказал, что он может безоговорочно доверять Юань Ху. Сюань стоял у изголовья, глядя на бледное лицо отца, и впервые позволил себе усомниться в его словах. Юань Ху, странный, вкрадчивый, в каждом жесте которого сквозила какая-то липкая мягкость, был ему неприятен. Нет, Сюань ничего не имел против красивых мужских лиц, волевых и умных. Но лицо Юань Ху было утонченным, слащавым, женственным: надень жюцунь, накрась глаза и нарисуй на лбу хуадянь — вот тебе и баба.

Отец завещал Юань Ху камень худуань — сокровище их семьи. После похорон Сюань распорядился пересмотреть все счета и переписку отца за последние полгода. Он искал улики против Юань Ху — следы того, кто мог подтолкнуть отца к такому решению. Нет, ничего не пропало и не было украдено.

Но доверия так и не возникло.

Сейчас Сюань поднялся. Что бы не ждало завтра — помни о вчерашнем добре. Если бы не этот Юань Ху — ему и вовсе пропасть бы. Он опустился на колени и трижды поклонился Юань Ху, как кланяются учителям.

— Благодарю тебя, Юань Ху, за спасение моей души, благодарю за то, что не оставил меня в трудный час, благодарю за то, что всегда наставлял и вразумлял меня, и искренне сожалею, что был глух к твоим увещеваниям.

— И что ты намерен делать теперь, ученик? — насмешливо входя в роль Учителя, спросил Юань Ху.

Сюань не ответил, лишь тихо пробормотал.

— Шестнадцать лет… Присоедини их к моим сорока четырём… Мне сейчас шестьдесят.

— Но у тебя юное тело… — возразил Юань Ху. — Сильная воля и феноменальный талант.

— Да…

— Так что же?

Ответом было молчание.

Юань Ху внимательно наблюдал за Сюанем. В Поднебесной отсутствовала жесткая иерархия ступеней постижения Дао, стремление к истине было внутренним и внешним совершенствованием. А высшее достижение — обретение Дао, юн у, или «слияние с пустотой», хунь кун. Это состояние, где стиралась грань между тобой и Истиной. Одновременно посвященный проходил девять рангов культивации: от новичка, ученика, мастера и магистра к почтенному, повелителю, владыке, святому и верховному богу боевых искусств.

Сюань давно прошёл этот путь, и Юань Ху полагал, что повторение его в новой жизни не займет много времени. Однако Юань Ху не замечал, чтобы тот был одержим местью. Ночами Сюань уходил на пруд неподалеку от дома и часами следил за отблесками луны на водной зеркальной глади. Тело его на глазах наливалось прежней силой, лицо тоже изменилось: скулы стали жестче, черты — тверже, глаза же казались провалами в пустоту.

В этот вечер он, однако, никуда не пошел: за окном шумел дождь, и Сюань молча сидел с Юань Ху у стола, наблюдая за дымящейся палочкой благовоний. Наконец он заговорил.

— Я хочу знать, что тебя связывало с моим отцом и почему ты помог мне?

Юань Ху неожиданно улыбнулся, став писанным красавцем.

— На мне долг благодарности. Однако, когда я пришел его вернуть, твой отец уже умирал. На смертном одре он просил защищать тебя: боялся твоей доверчивости и простодушия. Я обещал, но, увы, он сам вырастил тебя человеком, который привык всё решать сам.

Сюань кивнул.

— Да, я был глуп. В прошлом мне казалось, что я всё делаю правильно. Я командовал армиями, но военное дело не было самым важным для меня. Я ценил дружбу и любовь, сам был верен и умел любить. Но если всё, чего я добивался годами, можно обрушить во прах за срок, что дымится палочка благовоний, на кой чёрт мне всё это снова?

— Ты не намерен мстить? — подлинно удивился Юань Ху.

Сюань поморщился. Юань Ху узнал этот взгляд — не усталый, а пустой, как высохший колодец. Пепел от благовония упал на стол, рассыпавшись серой пылью.

— Мстить? Месть — роскошь для тех, у кого остались силы верить в справедливость. Зачем мне идти тем путём, который уже однажды предал меня? — Сюань не поднимал глаз. — Я теперь вижу: любая власть — договор с ветром. Сегодня он ласкает твои знамёна, завтра — рвёт их в клочья. И не потому, что он или ты изменился. Просто он не умеет иначе.

Юань Ху хотел возразить, но Сюань остановил его жестом.

— Ты думаешь, я боюсь начать всё заново? Нет! Я боюсь повторить ту же ошибку — снова вложить душу в то, что по природе своей не может её удержать. Власть, сила, дружба и любовь — были лишь глиной в моих руках, которые хотели лепить что-то вечное. Но глина не вечна, сколько её ни обжигай.

Сюань стоял у окна, глядя, как после дождя туман ползёт по двору, и уже не чувствовал ни гнева, ни обиды. Предательство друга и любимой словно осталось где-то в другой жизни, став пустым сном, что забывается на рассвете. Он провёл ладонью по лицу — молодому, чужому, — и не нашёл в себе желания вернуться к мечам и картам сражений.

Сюань кивнул на струйку, тянущуюся к потолку.

— Если я снова возьмусь за дело — я должен понимать, что я делаю и зачем. А всё прочее пусть остаётся праху и улетает, как дым.

Сюань замер у края стола, и в наступившей тишине было слышно, как потрескивает фитиль в лампе. Он медленно повернулся, взял чашу с остывшим чаем, покрутил её в пальцах, словно взвешивая. Поставил чашу на стол, звук был глухим, как удар по могильной плите.

В ответ Юань Ху громко расхохотался. Черты его ожили, взгляд стал насмешливым. Он заговорил в нос, картинно жестикулируя, как актёр в дешевом представлении.

— Я понял тебя. Сюань Шангуань пробудился в шестнадцать лет с душой, уставшей от войн и предательств. Он больше не хочет меча и силы. Что же ему делать? Давай подумаем. Вместо того чтобы вести в бой армии, ты можешь посвятить себя обучению молодых стратегов, собирать забытые трактаты и записывать уроки прошлого… Но ты же знаешь, Сюань, что твоё сложение при малой подвижности приведёт к тому, что кровь ударит в голову!?

Предательство показало тебе тщету власти? Так не уйти ли тебе в монахи? Но женщина расслабляет. Удовлетворенный мужчина теряет злость, а монашеский целибат превращает монаха в сжатую пружину, готовую пробить кулаком кирпич просто от внутренней безысходности. Ты восторгался их техникой боя, а это банальная подавленная похоть. Точно ли ты хочешь этого?