В покоях, которые ей отвели на ночь, госпожа Чжан Ляньцин простояла у окна целый час, не зажигая свечи, — и всё смотрела в белый двор, будто ждала, что кто-то во дворе обернётся и посмотрит на неё через окно. Никто не обернулся.
Она приняла яд. Руки у неё не дрожали. Они у неё не дрожали никогда. Умирала она также, как Сюань Шангуань, засыпая.
Янь Цзюньфэн вошёл в ворота имения сам, без помощи, на трости. Слуги выбежали, попадали в снег, заголосили. Он никого не оттолкнул, сказал только: «Тише», — и слуги замолчали так, как замолкают, когда боятся не гнева, а того, что теперь будет.
Кладбище было за стеной, на уступе, обращённом к речке, — там, где земля держится камнем и не сползает весной. Два холма слева, чуть осевшие, — девочки. В изголовье каждого холма — доска с резьбой: имена и годы: больше нельзя, потому что девочкам нельзя ставить памятник выше, чем мужчинам, а мужчин в этом ряду лежало слишком много. Три холма справа — его мальчики. Янь Цзюньтао, старший. Янь Цзюньлун, младший. И тот, чьё имя дед сначала не мог произнести, а теперь уже мог, потому что произносить имя легче, чем вспоминать лицо. В двух шагах, чуть в стороне, как хоронят самоубийц: свежая яма, обсыпавшаяся по краю, венок из еловых веток, и на доске только имя. Янь Цзюньмин.
Янь Цзюньфэн стоял перед пятью могилами и смотрел на них долго. Он не читал никаких молитв. Он не был набожен, он был солдат. Он стоял и делал то, что делают старые солдаты у ям: считал. Слева направо. Раз, два — девочки. Три, четыре, — мальчики. И за спиной пятый. Итого пять.
Пять за месяц. Из одного дома. Одной крови.
— Я не сержусь, — сказал он тихо не внукам — сыну. — Я бы тоже не выдержал. Я держусь только потому, что стар. Старым держаться легче, потому что у них уже ничего не осталось, кроме злости.
Он помолчал.
— Ты не оставил мне записки.
Ветер прошёл по еловым веткам, они зашуршали.
— И хорошо, что не оставил, — сказал Янь Цзюньфэн.
Сзади послышались шаги: сильные, не скрывающие себя. Янь обернулся. В трёх шагах от него стоял Сюань Шангуань. Тот самый, с портрета. В тяжелых доспехах. Просто стоял и смотрел. Янь Цзюньфэн почувствовал, как тихо темнеет в глазах, как слабеют руки, как медленно-медленно-медленно уходят силы… Но он смог заговорить.
— Явился позлорадствовать? Или пришёл, чтобы я окончательно понял, что эти гробы — твоих рук дело?
Янь Цзюньфэн знал, что это существо не из плоти и крови, а из лунного света, выкованного в ледяной ярости, ибо чувствовал холод, пронизывающий до костей.
— Ты думаешь, я боюсь тебя? — прошептал Янь.
Сюань Шангуань медленно шагнул вперед. Его глаза, некогда полные юношеской удали, теперь горели нездешним огнём. Он заговорил.
— Удивительно… Твоя семья растерзана, твою честь, которой, впрочем, и не было никогда, втоптали в грязь, а ты ещё жив?
Янь Цзюньфэн отшатнулся. Призрак прошлого, застывший в броне, казался несокрушимым.
— Твоя месть не вернет тебе твоего, — тихо ответил Янь Цзюньфэн, его голос дрожал от сдерживаемой злобы. — Она не очистит твое имя, не залечит раны. Это лишь яд, который отравит тебя изнутри, пока не останется ничего, кроме пустоты.
Сюань Шангуань усмехнулся, и в этом звуке не было ничего человеческого. Лунный свет, окутывавший его, стал ярче, холоднее.
— Пустота? Янь, что ты знаешь о пустоте? В тебе её — океан, но ты никогда не замочил в нём даже стоп.
— Ты говоришь о пустоте, — продолжал Янь Цзюньфэн, его голос набрал силу, — потому что пытаешься заполнить её своей ненавистью ко мне, только и всего. Настоящая пустота — это понимание того, что все, что ты считал важным, было иллюзией.
Сюань Шангуань сделал шаг вперед, его стальная броня отражала лунный свет, искажая его фигуру, делая ее более призрачной.
— Вы с Чжан не дали мне в этом убедиться, — усмехнулся Сюань Шангуань.
Взгляд Яня устремился в бездонные глаза Сюань Шангуаня.
— И ты готов стать убийцей? Готов потерять себ в ненависти навсегда?
— Я уже потерял себя, — ответил Сюань Шангуань, его голос стал еще тише. — В ту ночь, когда вы убили меня, мою семью, я перестал быть. Меня давно нет, но я есть. Иной. Которому Пустота — дом родной.
Янь Цзюньфэн почувствовал, как холод пробирает глубже. Он знал, что сейчас перед ним не его бывший друг, а нечто иное, порождение тьмы и боли. А силы всё уходили и уходили…
— Но знаешь, я так и не сумел по-настоящему возненавидеть тебя… Оправдывал, жалел, пытался понять… Потом, когда понял, брезгливо презирал. Но возненавидеть так и не смог.
Янь Цзюньфэн почувствовал, как слова Сюаня проникают в самые глубины его души. Он всегда считал, что его боль, его потери — это предел страдания. Но теперь, глядя в холодные глаза призрака, он понял, насколько наивен он был.
— Думаешь, уничтожив меня, обретешь покой? — спросил Янь, его голос звучал тише и тише.
— Покой? — Сюань Шангуань издал тихий, леденящий смешок. — Зачем мне покой? Я ищу не покоя, Янь. Я теперь ищу бессмертия, и ты — лишь первая из ступеней на моем новом пути…
Наутро в академии, в Зала Славе, стояли двое. Один держал в руке циклю — ту самую, оставленную на скамье, потому что Янь унёс её и забыл в коридоре, а один из охраны потом нашёл и не знал, куда её деть.
— Он соскребал надпись, — сказал Юань Ху. — А она вернулась. Ты видел его лицо?
Сюань кивнул.
— Он жуток… — Сюань понизил голос. — Он даже меня испугал. Ему было не страшно, Юань Ху! Ему не было стыдно! И у своих пяти гробов, о, Небо, он даже не понял, что эти гробы на самом деле — его рук дело… Пустая душа — а ничего не вмещает… Эхо в ней гуляет свободно, но не находит, за что зацепиться. Человек с такой душой смотрит на мир, но мир не отражается в его взгляде — всё проходит сквозь него, не оставляя следа. Радость приходит и уходит, как случайный прохожий. Горе тоже не находит приюта, потому что внутри нет ни порога, ни угла, где можно присесть. Такая душа не страдает и не ликует, она, как тень, которая забыла своё тело. Ты говорил, что такое бесчувствие — это защита, но на деле человек теряет вкус к тёплому чаю, к запаху цветущих слив, к случайной улыбке — всё это не вмещается, потому что нет глубины, куда можно положить хоть что-то. И только в редкие мгновения, когда приходит тишина, он чувствует тоску — не по чему-то конкретному, а по самой возможности вмещать…
Сюань повернул голову. Он смотрел — туда, где за лесом и рекой стояло имение рода Янь.
— Ты сожрал его? — спросил Юань Ху.
— Разумеется. Не пропадать же такой огромной силе пустоты. Я уже сейчас чувствую себя бессмертным…
Лис усмехнулся.
— Ну, до бессмертия тебе ещё медитировать и медитировать… И что ты будешь делать?
— Сначала восстановлю обитель предков.
— В пещере денег достаточно. Я напоследок открою тебе дверь и оставлю худуань.
— На какой ещё последок? — недоумённо прохрипел Сюань. — Куда это ты собрался?
— Я отомстил за поругание и свободен.
— Не тебе это решать, девятихвостый! Ты обещал моему отцу защищать меня — вот и защищай!
— И долго мне с тобой, глупым черепашьим яйцом, возиться? — Юань Ху усмехнулся, и в его голосе прозвучала издёвка. — Твой отец просил меня беречь тебя от меча и яда, а не от собственной тени.
Сюань сжал циклю.
— Я теперь знаю, чего хочу. Я отстрою имение, потом возглавлю академию. И сделаю всё, чтобы никто больше не смел соскребать чужие имена с памятных камней и досок. И ты должен быть рядом. А потом… потом я тоже стану бессмертным лисом. Уйдём вместе.
Юань Ху долго молчал.
— Ладно. Просто старика Чжао подводить не хочется…
Сюань развернулся и шагнул к двери. Лис двинулся следом.
Цикля осталась лежать на скамье.
