Юймин вдруг сказала — тихо, медленно, будто выкладывала на стол то самое, что держала за спиной:

— Полоса моя. Я её связала. Из твоей пряжи. И положила под дверь мастерской. Потому что хотела, чтобы он её увидел. И чтобы понял, что она — от сестры Янь. И чтобы спросил меня, чья она. И я бы сказала: моя.

— Уже поздно. Он взял мою.

Они посмотрели друг на друга. И тогда настало то самое молчание, которое хуже всякого слова, потому что в этом молчании обе поняли: они уже успели ударить друг друга — и обе попали. И отрезали себе дорогу назад.

Ночью в комнате сестёр Янь горела одна свеча на двоих, и обе не спали — каждая думала, что вторая спит и что можно наконец, в полутьме придать лицу то выражение, которое нельзя показывать днём…

…Сюань сидел на табурете. Перед ним стояла чаша с вином. Лис лежал, чистил деревянной палочкой ногти и смотрел в потолок.

— Скажи что-нибудь, — сказал он.

— Что тут сказать…

— Скажи, что не тронул их.

— Я не тронул их, — сказал Сюань.

— Скажи, что не сказал им ни единого слова.

— Не сказал ни единого слова.

Лис повернул голову.

— Ты жалеешь их?

— Нет.

— Хорошо, — сказал лис мягко. — Жалость — это отношение. А ты — зеркало. И в этом зеркале каждая из них увидела себя. Старшая — ту, которую не выбрали. Младшая — ту, которая решила, что выбрали её. И каждая решила: если сестры не будет, отражение станет ясным.

— Ты — страшный человек, — сказал Сюань, поднял чашу и отпил немного.

— Чушь какая, — отмахнулся Юань Ху. — Я — красивый. И я — не человек.

Сюй Мэй застала Сюаня на следующее утро у колодца. Она подошла без ведра, без бумаг, без предлога — подошла вплотную, так, чтобы слышал только он.

— Ты знал, что они обе влюбились в тебя? — спросила она.

— Они говорили тебе это? — удивился он.

— Нет.

— Откуда же ты знаешь, что влюбились?

Сюй Мэй смутилась.

— Ты вообще что-нибудь о них знал?

— Ничего, — сказал Сюань. — Я видел их в толпе, но не замечал и никогда с ними не говорил. Мне дела до них не было.

Сюй Мэй долго смотрела на него. И вдруг поняла, что он не лжёт. И это было самое жуткое, что она слышала за всю свою жизнь в этих стенах.

— Они умерли, — сказала она, — а ты их не заметил?

— Да.

— Тогда, — сказала она тихо, — ты не человек.

— Человек, — мягко возразил он, не особо, впрочем, настаивая, — который не понимает любви, из-за которой душат сестру. Это же людоедство.

Старик Янь Цзюньфэн был в ярости. Столько лет он методично выстраивал благополучие своего рода, не брезгуя ничем, укреплял и обогащал семью, и вот — на тебе! Смерть внучек сама по себе была гадким скандалом, но, если одна из них придушила другую и выпрыгнула в окно — от такого никогда не отмыться.

Старик Янь Цзюньфэн метался по кабинету, сжимая кулаки. Он уже вызвал доверенных людей, чтобы те замяли дело, но слухи ползли быстрее, чем он успевал их глушить. Ему казалось, что все уже шептались о его семье. Он остановился у окна, глядя на двор, где ещё виднелись следы крови на снегу. Две внучки — одна задушила другую, а потом сама бросилась вниз. Идиотизм! В их роду всегда ценили расчёт, а не истерики.

Янь Цзюньфэн резко выдохнул. Он знал, что за этим стоит не просто ссора сестёр. Кто-то подтолкнул их, кто-то сыграл на их слабостях. Он перебирал в памяти всех врагов — их было много, но такой подлости он не ожидал даже от них. Его трясло от злости, он не мог позволить, чтобы репутация рода рухнула из-за глупости двух девчонок. А самое мерзкое было то, что женский корпус строго охранялся, надзирательницы были опытны и своё дело знали. Мужчин там ночью быть не могло, но не обвинять же в убийстве тупую старуху Лао Вэй!

Бесило и равнодушие директора: Янь знал, что все подобные дела замалчиваются и кладутся под сукно, чтобы не навредить репутации академии. Но когда дело идёт о близких тебе, такое отношение кажется преступным и подлым.

Его сын Янь Цзюньмин был так подавлен смертью дочерей, что на следующий день слёг. Внуки же Яня были откровенно озлоблены и растеряны, и потому несли какую-то чушь, обвиняя сокурсниц, учителей, надзирателей: всех подряд. Однако в их обвинениях неожиданно мелькнули знакомые имена: Юань Ху Сянь и Бай Линь Цзы. Те самые, которых у него отбил директор. Было бы здорово натянуть нос директору, обвинив их в убийстве, да вот беда: когда отряд вместе в Чжао Вэньчжэном вернулся с предгорий в академию, Юйлань и Юймин были уже мертвы. Тела обнаружили утром, но лекарь Хун уверенно сказал, что смерть Юйлань наступила около полуночи.

Однако даже если корпус был закрыт, и никто не был в последний вечер с сестрами, для того, чтобы одна придушила другую и сама выбросилась из окна, должен быть весомый повод. Янь Цзюньфэн не верил в случайное безумие или временное умопомрачение одной из внучек. Что же случилось?

Янь понимал, что, если бы у одной из внучек случилось временное помутнение рассудка, вторая, скорее всего, попыталась бы её остановить или вырваться, но в комнате не было следов борьбы. Значит, обе действовали осознанно, в каком-то страшном согласии, или одна полностью подавила волю другой. Он вспомнил, что в последние недели сёстры почти не разговаривали между собой, а их взгляды, когда они сходились за обеденным столом, были холодными, как зимняя вода.

Янь Цзюньфэн велел подать ему списки учеников за последний месяц. Он перебирал их, как торговец перебирает испорченный товар, выискивая хоть какую-то зацепку. Имена Юань Ху Сянь и Бай Линь Цзы не всплывали в документах: ни в отчётах о дисциплине, ни в записях о происшествиях. Но была и другая деталь — имя некоего Мо Вэй Чэна. Он был сыном той самой надзирательницы Лао Вэй.

Старик отбросил бумаги, прикрыл глаза. Если бы в женский корпус можно было пробраться, это сделал бы кто-то из своих, а не посторонний. Вэй Чэн — парень тихий, незаметный. Но у него мать за стеной, которая могла открыть ему любую дверь. Янь Цзюньфэн усмехнулся: директор упустил эту связь, а он — нет. Однако доказательств не было. Лишь смутные обвинения внуков, которые топтали грязь в поисках виновных.

Он вызвал лекаря Хуна повторно, но тот упрямо стоял на своём: смерть Юйлань — около полуночи, Юймин — не более чем через час. Точнее сказать нельзя: её тело лежало на холоде, могло остыть быстрее. Странно, что обе умерли так близко по времени, но следов борьбы не было, кроме укуса на руке сестры. Значит, Юйлань либо доверяла убийце, либо была одурманена. Янь приказал тайно проверить, не пропадали ли в академии сонные травы или порошки, которые мог достать Вэй Чэн. Ответ пришёл быстро: у аптекаря не числилось недостач. Более того: Вэй Чэн третий день лежал в лазарете: поскользнулся на гололеде и растянул щиколотку. Хун уверил его, что тот не мог и ступить на больную ногу.

Янь Цзюньфэн сжал кулаки. Он не поленился сходить в лазарет и самолично убедиться, что сынок надзирательницы действительно лежит с опухшей ногой и огромным кровоподтеком на стопе. Да, с таким не побегаешь… И всё же смерть внучек не выглядела случайной — она выглядела как чистая работа, спланированная кем-то. И пока он не найдет причины случившегося — не успокоится!

Он вызвал Мо Тяня, надзирателя мужского общежития.

— Расскажи о Юане Ху Сяне и Бай Линь Цзы. С кем встречаются, кому пишут, как ведут себя?

Лис был прав, не пожалев для Мо золотого ляна: старик вежливо склонился перед деканом.

— Эти студенты очень замкнуты, господин декан, свободное от занятий время проводят у себя в комнате. Аккуратны и пунктуальны. Много занимаются. Юань писем никому пишет, Бай отправил одно письмо домой.

— С кем из девушек общаются?

— Два раза к господину Баю подходила ученица Сюй Мэй. Разговор не длился дольше минуты. Другие девушки тоже… искали внимания господина Бай Линь Цзы, но сам он ни одну никогда не окликал, ближе трёх шагов ни к одной не подходил, никогда не заговаривал первым, не давал ни малейшего повода для взыскания. Господин Юань Ху Сянь также очень строг и добродетелен, и ни разу не совершил ни одного недозволенного проступка. Прекрасные будут офицеры, господин декан.