Хун опустил воротник обратно, вытер руки и вышел во двор, где стоял Янь Цзюньфэн.
— Да, её держали, — сказал он тихо. — За шею. Двумя руками. Сзади.
Янь стоял неподвижно.
— Долго? — спросил он.
— Достаточно, чтобы она перестала дышать. Потом её подняли. Она была уже мертва.
Янь кивнул.
— Под ногтями у старшей что-нибудь есть?
Хун поднял бровь.
— Они короткие, — сказал он. — Но на правой руке, на запястье у старшей — след от укуса. Зубы ровные, небольшие. Женские. Кусали в запястье, поперёк. И царапины. Младшая защищалась.
Днём комнату сестёр опечатали и обыскали. У Юйлань под кроватью нашли ящик с вязанием: шесть полос, все разной длины, все начатые и не законченные. В ящике — связка сложенных бумаг, на которых записаны имена девушек академии, аккуратно и ровно, в столбик. У Юймин под матрасом — старая книга, в шкатулке — двенадцать листов выписок по истории. В печной трубе, в золе, которую не вычистили, — обугленные страницы. Тот же почерк. Разобрать можно было только два слова, повторявшиеся чаще других: «он» и «сестра».
Янь Цзюньтао подошел к директору в тот же вечер. Он был бледен и держался прямо. У него были мёртвые глаза и мертвые сёстры. Обе — за одну ночь.
— Почему вы не вызвали следователей?
— Я поручил это твоему деду. Ты их брат? — спросил директор.
— Старший брат.
— Скажи мне, — директор накрыл ладонью папку, — когда ты видел их в последний раз?
Янь нахмурился.
— В последний раз, — ответил он медленно, — вчера. Днём. Точнее, видел только Юйлань. — Он поднял глаза. — Я не верю.
— Во что не веришь?
— Что моя сестра убила свою сестру и бросилась в окно. Она бы этого не сделала. — Он перевёл дыхание. — И вообще не важно, что там решат. Важно, что они обе умерли через две недели после того, как в школе появился человек, которого никто раньше не видел.
Чжао Вэньчжэн смотрел на него долго.
— В школе появилось тридцать первокурсников, которых никто раньше не видел.
— Я не про всех, а про некоего Бая…
— Ты знаешь, где был Бай Линь Цзы? В восточных предгорьях. Вместе со мной.
— Знаю, — нехотя сказал Янь Цзюньтао.
— А где был ты, когда они умирали?
— В конюшне. С лошадьми. Я всегда в конюшне.
— Ты был в тридцати шагах, а он в трёх сотнях ли отсюда.
Янь Цзюньтао скрипнул зубами, поклонился и вышел.
В папке с надписью «Янь» на столе директора лежало заключение. Официальная запись, появившаяся к полудню, гласила: «Ученицы женской группы Янь Юймин и Янь Юйлань, сёстры, скончались в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое. Причина: душевное расстройство на почве родственной ссоры. Дело прекращено, тела переданы родне. Книги и вещи изъяты согласно порядку».
Увы. Не вышло. Чжао Вэньчжэн положил в папку «Янь» второй лист — заявление декана Янь Цзюньфэна о начале собственного следствия по делу о смерти двух учениц академии с требованием приостановить все переводы, откомандирования и увольнения в школе на срок один месяц.
Директор сидел над этими листами до глубокой ночи. Все подобные дела всегда замалчивались, чтобы не порочить учреждение. Кроме того, Чжао Вэньчжэн знал: начни копать, раскопаешь только дерьмо себе на голову.
Чжао Вэньчжэн вздохнул и отложил кисть. Он знал, что декан Янь не отступится: тот был упрям, как старый вол, не боялся ни сплетен, ни начальства. Директор перечитал первую страницу — заключение было гладким, как лед на пруду, но под ним всегда скрывалась темная вода. Он помнил, как две сестры держались вместе, точно ветки одного дерева, и как их голоса звучали в коридорах академии.
Он решил не мешать декану. Пусть Янь Цзюньфэн копает.
Ночью Чжао не спал, прислушиваясь к шагам в коридоре, и к утру написал короткую записку: «Следствие вести, но в стенах школы. Снаружи — ни слова». Янь Цзюньфэн получил записку, перечитал дважды и сунул в карман халата. Он не стал задавать вопросов — только кивнул сторожу, чтобы тот передал ключ от архива, и директор, глядя в окно, услышал, как шаги декана затихли у дверей хранилища. Чжао Вэньчжэн понял: этот человек не остановится, но теперь он хотя бы знает границу.
К вечеру директор узнал, что Янь Цзюньфэн тайком опросил нескольких преподавателей, но те лишь разводили руками. Он знал, что декан продолжит искать, но знал, что у таких дел не бывает ни зацепок, ни свидетелей. Две глупые бабы одного мужика не поделили. Возмечтали жабы о лебяжьем мясе, да только не по зубам им оно пришлось…
А в чулане при женском корпусе, под двумя стёгаными одеялами, лежали две сестры, и лица у обеих были закрыты. Никто во всей академии в ту ночь не спал — кроме Юань Ху, который спал всегда и при любых обстоятельствах, и Сюаня, который здорово вымотался в походе.
Свой ход Юань Ху сделал ещё пять дней назад. Он был на плацу в тот вечер, когда уже закончилось построение. Янь Юйлань шла от колодца, в руках у неё была вязаная полоса — длинная, узкая, та самая, которой никто не находил применения. Полоса упала: не сама, её сбил пробегавший мимо второкурсник, извинился, побежал дальше. Юйлань наклонилась. Рядом уже стоял Юань Ху. Он поднял полосу с земли раньше неё, отряхнул — спокойно, без спешки, как отряхивают не своё, — и вернул ей.
— Зачем вы это вяжете? — тихо спросил он.
— Не знаю, — сказала она.
— Понятно, — сказал он и улыбнулся ровно так, чтобы она не поняла, что значит эта улыбка. — Бай Линь Цзы говорил, что вашим полосам не находят применения. Но Бай и я отправляемся на вылазку с директором, и Бай сказал, что ему пригодился бы теплый шарф.
Юйлань протянула ему полосу, он взял, поклонился и ушёл.
Юйлань стояла и смотрела ему в спину. Через два вздоха она поняла: она только что услышала то, что ей было нужно, чтобы окончательно перестать принадлежать сестре. Даже не потому, что Юань Ху что-то сказал. А потому что он — Бай Линь Цзы — обсуждал её вязание с кем-то ещё. Значит, он её заметил. Значит, он прятал это от неё. Значит, старшая сестра тут ни при чём. Значит, совсем скоро её вязание прикоснется к нему…
Накануне Юйлань нашла на полу у мастерской вязаную полосу — не ту, потому что у неё была. Эта была новая. Короткая. Похожая. Она подняла её и поняла: пряжа та же. Пряжу в их семье не покупали — её пряли из старой шерсти, у пряжи была особая серовато-траурная тусклость. Юйлань вязала одна, в их с сестрой комнате, ночами, когда старшая спала.
Значит, кто-то вязал там же. Значит, это была сестра. Юйлань не думала: «Сестра связала мою пряжу». Она думала: «Сестра связала то, что я делаю, и положила туда, где ходит он».
Три дня прошло в молчании. На четвертый день вечером в комнате Юйлань положила полосу на стол перед сестрой.
— Твоя? — спросила она.
Юймин посмотрела. Медленно, будто не сразу узнала. Потом подняла глаза — и в них было что-то, чего Юйлань за ней не помнила: не страх, не злость, а холодное отчаяние, как у человека, который понял, что опоздал и теперь уже ничего не исправить.
— Нет, — сказала Юймин. — Не моя.
— Пряжа наша.
— Я не умею вязать.
— Умеешь.
— Юйлань, почему ты перестала со мной разговаривать? — спросила Юймин.
— Потому что мы теперь говорим об одном и том же человеке, — сказала Юйлань. — И я не хочу с тобой говорить о нём. Ты — хочешь.
Юймин долго молчала.
— Я не хочу, — сказала она наконец.
— Хочешь. Скажи, что ты не искала его на плацу. Скажи, что ты не считала, сколько раз он прошёл мимо наших окон. Скажи, что не думала, что он заметил тебя, а не меня.
Юймин побледнела.
— Не думала, — сказала она.
— Врёшь, — сказала Юйлань, впервые подняв глаза. — Старшая всегда сначала думает, что выбрали её.
И это оказалось той самой чертой, из-за которой всё началось по-настоящему.
Они теперь стояли друг против друга. В комнате было темно.
— Значит, ты признаёшь, — сказала Юйлань.
