Он не помнил, как они прошли по коридору в его комнату. Там Ли Цзиньлань склонилась над ним, её пальцы легли на его запястье, словно проверяя пульс. Он не сопротивлялся — лишь смотрел на неё с той же полуулыбкой, что и всегда, но в глубине его глаз уже не было прежней настороженности. Она улыбнулась, коснулась губами его виска и прошептала что-то тихое, ласковое, от чего его дыхание сбилось.

…Сила начала уходить из него как вода, просачивающаяся сквозь песок. Сначала он почувствовал слабость в руках, потом тяжесть в груди. Ли Цзиньлань не отрывала ладони от его кожи, Цзюньтао попытался сжать кулак, но пальцы лишь дрогнули и бессильно раскрылись. Она наклонилась ниже, вдохнула его запах — терпкий, с нотками сандала и усталости. Его жизнь уходила быстро, как тонкая нить, рвущаяся под её дыханием. Он уже не мог говорить, только смотрел на неё, и в этом взгляде было что-то похожее на облегчение, словно он давно ждал этого конца.

Когда всё закончилось, девица выпрямилась. В комнате стало тихо, только слабо пахло дымом от погасшей свечи. Она не взглянула на тело, поднялась и направилась к двери, ступая легко, как человек, у которого больше нет лишнего груза. Бросив женскую ленту у входа, вышла. За дверью её ждал холодный коридор, освещённый редкими масляными лампами. Она шла медленно, чувствуя, как чужая сила ещё пульсирует под кожей, тяжёлая и непривычная. Она сжала пальцы в кулак, — тело слушалось

Внизу у лестницы спал дежурный. Она проскользнула мимо, не замедляя шага, и только на мгновение задержалась у двери, глядя на ночной двор. Звёзды были тусклыми, и ветер нёс запах сырой воды.

На пороге дома девица остановилась и лисой прыснула в ночь, сливаясь белой шкурой с белым снегом.

Где-то хлопнула дверь, и эхо прокатилось по пустому двору. Дежурный вздрогнул и проснулся. Снег продолжал падать, скрывая всё вокруг — и ступени, и низкие кусты, и даже огоньки в дальних окнах. Мороз крепчал, и воздух стал прозрачным, как стекло.

К утру двор был белым и чистым, словно никто и не проходил здесь этой ночью. Снег укрыл все следы, и только у самого крыльца осталась маленькая вмятина — будто кто-то стоял здесь, глядя на двери. Сторож, вышедший с фонарём, не заметил ничего странного: ни шагов, ни вздохов, только тишину и свежий морозный воздух.

В шесть утра из главного корпуса вышли студенты, громко переговариваясь и хлопая дверями. Их голоса разорвали утреннее безмолвие, и вскоре двор наполнился обычным шумом. Директор объявил, что с сегодняшнего дня академия переходит на усиленный порядок. Отбой в час свиньи, подъём в час змеи. Ночные хождения по академии запрещены. Все выслушали молча.

Декан Янь Цзюньфэн, не выспавшийся, ибо заснул только в час быка, поднял глаза и пробежал по женским лицам. Сюй Мэй стояла рядом с надзирательницей, была спокойна и румяна. Янь Цзюньфэн решил поговорить с ней мягко, выспросить обо всем, потом, если упрётся — прижать её доносом Мо Тяня.

Началась перекличка. Командиры отделений негромко выкрикивали имена. Отозвались Бай Линь и Юань Ху, Лу Чжань, Цзы Линбао, Ши Чжун, Ду Сяо… Янь Цзюньтао!

Плац молчал.

— Янь Цзюньтао!

Янь Цзюньфэн поднял голову, поспешно оглядел ряды студентов. Цзюньтао среди них не было

Директор нахмурился. Деканы переглянулись. В первых рядах зашептались ученики. Только накануне брат Цзюньтао умер на плацу, и вот — второй не вышел на плац? Надзиратели бросились в корпус. Комната братьев Янь была заперта изнутри — закрыта на засов. Когда выбили двер, труп Янь Цзюньтао обнаружили в его комнате, на кане, он лежал, сложив руки, как покойник. Окно было плотно закрыто. Никаких следов борьбы, никаких посторонних предметов. Только лента, женская лента лежала у дверей.

Янь Цзюньфэн сжал кулаки до белых костяшек. Его младший внук умер позавчера, а теперь и старший Цзюньтао — и оба скончались в одно и то же время, в предрассветный час? Деканы осмотрели тело в молчании. Директор стоял у порога, не заходя внутрь. Он спросил только одно: кто дежурил ночью в этом крыле. Назвали имя третьекурсника, но тот побледнел и сказал, что не слышал ни звука — только ветер и скрип старого фонаря за окном.

К полудню по академии поползли шепотки: в ночь перед смертью Янь Цзюньтао видели возле колодца с девицей…

Янь Цзюньмин, бросив взгляд на тело своего последнего сына, молча ушёл к себе. Но Янь Цзюньфэн не сдавался. Он подобрал с пола ленту, приказал подготовить тело, и тут же услышал достаточно бестактную фразу санитара из лазарета.

— Их вдвоём на одну подводу грузить?

Янь с силой вдохнул. Воздуха не хватало. Да, на леднике уже лежало тело Цзюньлуна, а теперь и будет лежать и тело Цзюньтао. Это был конец, полный бред, крах всего. Его род кончился, уничтожен за неделю. Теперь, в принципе, было бессмысленно выяснять, где была прошлой ночью девица Сюй Мэй, и кому принадлежала лента, найденная у двери Цзюньтао. Янь Цзюньфэн выпрямился, медленно разжал пальцы, сжимавшие ленту. Шёлк был холодным, гладким, как кожа покойника. Он велел санитару замолчать и сам проследил за погрузкой. Тело Цзюньтао лежало на досках, лицо накрыто грубой тканью. Рядом, чуть поодаль, стояла подвода с Цзюньлуном. Он велел положить внуков вместе.

В его кабинете было тихо. Слуг не было, никто не зажигал свечей. Янь Цзюньфэн сел за стол, на котором ещё лежали недописанные письма. Он взял кисть, обмакнул в тушь и вывел одно слово: «Конец». Затем отложил кисть и долго смотрел на это слово, не чувствуя ни злости, ни боли — только пустоту. Он вспомнил, как Цзюньтао в детстве боялся темноты и всегда спал с ножом под подушкой. Теперь этот нож, наверное, валялся где-то в траве у сарая. Сюй Мэй — её имя он вычеркнул из памяти, как лишнюю строку в счёте. Лента не значила ничего. Улики, прошлая ночь, чужие следы — всё это теперь было лишь пылью, которую ветер сметает с могильных плит…

Янь Цзюньфэн поднялся, подошёл к окну. Он знал, что через час ему придётся писать извещения, искать наёмных плакальщиц, заказывать гробы. В имение он отошлет сына Цзюньмина, самому придется остаться в академии. После визита императрицы он уйдет в отставку. Он сделает это не для семьи — для себя, чтобы поставить точку. Но почему, почему всё так обернулось?

Юань Ху в кабинете директора методично заполнял какую-то длинную ведомость. Сюань перебирал донесения надзирателей, при этом Сюань и Юань Ху не разговаривали. Они не разговаривали уже целый час, с самого построения и обнаружения трупа Цзюньтао, когда Юань Ху понял, что Сюань снова пренебрёг его советами и сожрал последнего внука Цзюньфэна.

После короткой, но емкой фразы: «Сукин ты сын!», резко брошенной им Сюаню, Юань Ху затворился в исполненном достоинства молчании, но написанное на его лице осуждение поступка Сюаня читалось отчётливо, как чёрный иероглиф на белой бумаге.

Сюань, считавший себя правым, тоже не прерывал молчание, в итоге минута текла за минутой в полной тишине. Казалось, они играли в молчанку, и заговорить согласился бы только тот, кто чувствовал себя виноватым. Наконец заговорил Сюань, однако в голосе и тоне его не было и следа раскаяния.

— Чего ты надулся, Юань Ху? Ты же слышал вчера через стену, что Цзюньфэн не рассказал внуку про Сюй Мэй. Тот ничего и не опасался. Но уже сегодня дед мог сказать ему, что у его брата ночью побывала девица, и тогда Цзюньтао был бы осторожен и ни за что мне не попался бы.

— Я просил тебя не совершать необдуманных поступков, — снизошел до ответа Юань Ху.

— А кто тебе сказал, что он был необдуманный? — прошипел Сюань, — Прекрасно я всё обдумал, усыпил дежурного, совратил Цзюньтао, бросил ленту Цзиньлань у порога — всё до тонкостей обдуманно было! И вообще, — прищурился Сюань, — мы зачем тут торчим? Учиться на плацу пикой орудовать? Бумажки у директора в кабинете разбирать? Уничтожить род мерзавца Яня! И я именно этим и занимаюсь, пока ты свои рыжие лапки святого лиса замарать боишься… А кстати, почему я — белый лис, а ты — рыжий?