Он спросил у Чжао Вэньчжэна, кто ещё был на конюшне, кроме оружейника. Ответ был короток: сторож не видел, как девчонка возвращалась, Мо тоже обязан был обойти все корпуса, он не мог торчать всю ночь у одной двери.

Янь решил, что не пойдет к Сюй Мэй, а сначала вызовет лекаря Хуна для приватной беседы — лекарь мог заметить что-то, что не решился записать в отчет. Затем он отправится к надзирательнице Лао Вэй, но не с расспросами, а с просьбой показать тетрадь записей о выходах за последнюю неделю. Вдруг найдутся другие ночные прогулки, которые никто не связал с этой смертью? Но действовать надо осторожно, тут директор прав.

Скандал не нужен — тем более, если он касается твоей семьи.

Хун пришел быстро, но говорил медленно, взвешивая каждое слово. Он подтвердил: следов яда нет, но на лице покойного — все признаки бессонницы, видимо, юноша сильно переживал из-за смерти сестер.

Лао Вэй встретила его не без удивления, но в её записях не было ничего о Сюй Мэй. Выходит, старая дура просто ничего не заметила. Он попросил показать ему дежурную тетрадь за три месяца, а не за неделю. В ней, среди десятков имён, он нашёл то, что искал: Сюй Мэй выходила в ту же ночь — когда погибли сёстры Янь. Совпадение?

Мо Тянь, надзиратель, был довольно разговорчив. Он повторил все, что написал в отчёте, а на вопрос, могло ли случиться, что его подвело зрение, заметил, что в день, когда его подведёт зрение, он уйдет в отставку. Янь поверил надзирателю. Сунь Мао — оружейник, сухой старик, который никогда ничего не говорил, потому что в оружейном деле говорить не принято, но тут и Сунь подал голос — неожиданно, потому что молчал годами.

— А кто вообще сказал, что его убили? — спросил он. — У Цзюньлуна — никаких следов убийства. Если следов нет, почему мы ищем убийцу, а не болезнь?

Янь Цзюньфэн посмотрел на него в упор и медленно произнёс.

— Потому что болезни не выбирают один род.

— Болезни? — хмыкнул Сунь Мао. — Ещё как выбирают. У меня и дед, и отец от ломоты в костях страдали. Теперь вот, гляньте-ка, и у меня на дождь спину ломит.

Янь промолчал, вернулся в кабинет. Итак, его внук перед смертью провёл ночь с девицей Мэй. Сюй Мэй всё-таки была там. Вспомнил он и ещё кое-что. Девица Мэй рассказала, что видела Юань Ху Сяня, разговаривавшего с его внучкой. Она не соврала: юнец потом подтвердил это. Но с чего ей следить за юнцом? Неужто девчонка просто гулящая, и высматривала себе дружка?

Старик позвал внука Цзюньтао. Он не собирался показывать ему донос надзирателя, но узнать кое-что было необходимо.

— Цзюньлун говорил тебе когда-нибудь, что ему нравится девушка или что он хочет жениться?

Цзюньтао задумался. Он знал тайну брата, но его ведь уже не было…

— Только не вздумай лгать!

— Насчёт женитьбы он ничего не говорил. Но ему, кажется, нравилась девица рода Сюй…

Янь кивнул.

— Ладно, ступай.

Янь Цзюньфэн вздохнул. Сегодня было уже поздно, но завтра с утра он поговорит с девицей Мэй, и будь он проклят, если не узнает, что она делала в спальне его внука накануне его смерти.

Янь Цзюньфэн долго сидел в кресле, глядя на погасший светильник. Мысль о том, что девица Мэй могла быть причастна к смерти Цзюньлуна, жгла сильнее любого недуга. Он знал, что внук был осторожен, но молодость и страсть порой затуманивают разум. Слишком многое сходилось: ночь, спальня, девушка.

Но в глубине души Янь Цзюньфэн не верил в её вину. Слишком уж спокойно она вела себя в последние дни, слишком ровно держалась. Если она и была в той спальне — зачем ей губить того, кто мог стать её мужем?

Девицу Мэй он по приезде видел. Она не плакала навзрыд, не побледнела до синевы. Она лишь опустила глаза и тихо спросила, где похоронят Яня? В этой сдержанности было что-то от воспитания, от привычки держать себя в руках. Но было и другое — отстранённость, словно она уже знала, что всё кончится именно так.

Он поднялся, прошёлся до окна и отодвинул тяжёлую штору. За мутным стеклом темнел сад, и в этой черноте ему вдруг почудилось, что он видит тонкий силуэт с распущенными волосами. Янь Цзюньфэн зажмурился, прогоняя наваждение. Слишком долго он жил подозрениями, чтобы теперь позволить им управлять собой. Он велел подать чай и сел к столу, намереваясь разобрать всё по порядку, как разбирал когда-то отчёты управляющих.

Смерть внука произошла не от яда — об этом сказал лекарь. Значит, оставалась случайность, болезнь или грубая сила. Случайность исключалась: Цзюньлун был здоров, как бык. Болезнь — слишком внезапно. Грубая сила? Но тогда на теле остались бы следы, а их не нашли. Оставалось что-то, что не подходило ни под одно из этих объяснений.

Янь Цзюньфэн отпил глоток остывшего чая и решил, что не станет торопиться с выводами. Он прикажет слугам расспросить всех, кто был в ту ночь в корпусе, проверит каждую мелочь, вплоть до лунного света, падавшего на дорожку к спальне. Он должен знать всё. Абсолютно всё.

Ночью похолодало. Снова пошёл снег. Он падал медленно, почти беззвучно, и в свете фонарей кружился, как пух. Академия затихла: лишь окна кое-где светились тёплым светом, а каменные стены казались ещё суровее под белыми шапками. Луна висела над шпилем главной башни, уже не идеально круглая, а чуть тронутая с краю, словно кто-то осторожно срезал с неё тонкую серебряную стружку. Свет её казался бледнее и рассеяннее, отбрасывая длинные, зыбкие тени на утоптанный снег двора.

В этом свете каждая снежинка, падая, на мгновение вспыхивала холодной искрой, и казалось, что небо не роняет снег, а мелкую ледяную пыль. Луна не давала тепла, но её присутствие ощущалось во всём: в том, как белели дорожки, как чётко проступали ветви старого вяза, как отчётливо чернели провалы окон. Она медленно, почти незаметно для глаза, опускалась к горизонту, и вместе с её движением менялся и свет. Он становился всё более безжизненным, лишая объёма даже массивные колонны у входа. В какой-то момент лёгкое облако накрыло её край, и луна померкла, уступив место тихому, ровному свечению, которое уже не спорило с фонарями. К утру она останется лишь бледным пятном, но пока её мутный свет ещё царил над спящей Академией.

Ветер стих, и снег ложился ровным слоем на мостовые, на балюстрады и на крышу. Казалось, что белая лиса танцевала на белом снегу: её следы петляли между колонн, замирали у запертых дверей и снова исчезали в глубокой тишине. Никто не видел самого зверя, а лёгкие, почти невесомые цепочки на свежем снегу тут же исчезали.

Янь Цзюньтао мрачно смотрел из окна на снег. За несколько дней он остался единственным сыном отца. Погибли сестры. Умер брат. Отец и дед убиты горем. Во всем этом была и светлая сторона: теперь имущество семьи унаследует он один, но та недоговоренность, что мелькала в этих непонятных смертях, пугала. В горле пересохло. Он спустился к колодцу набрать воды.

Ли Цзиньлань тоже набирала там воду. Скрипел ворот колодезя.

Увидев его, она заговорила первая.

— Как ужасно то, что случилось с Цзюньлуном… Разве он чем-то болел? Он ведь ни на что не жаловался?

— Нет, брат был убит смертью сестёр, но на здоровье он никогда не жаловался.

Цзюньтао поднял глаза на девушку. Удивительно, какой прекрасной она была! Он замер, позабыв про верёвку. Снег таял на её щеках, и капли блестели, как слёзы. Ли Цзиньлань улыбнулась — одними уголками губ, шагнула ближе, и от неё пахло мокрой хвоей и чем-то тёплым, что тревожило грудь.

— Брат Цзюньтао, не стой на ветру, — сказала она, будто прочитав его мысли.

Он хотел ответить, что не мёрзнет, но слова застряли в горле. Голос её был тихим, как шорох снега, а взгляд — тёмным, глубоким колодцем. В нём тонули все его тревоги о Цзюньлуне, о доме, о наследстве. Оставалось только это лицо — белое, с алыми губами.

Он видел, как с её ресниц упала снежинка — и сердце пропустило удар. Ли Цзиньлань засмеялась, тихо и мягко, и он понял: это не страх, а нечто иное, липкое и сладкое, что уже поселилось под кожей. Цзюньтао шагнул ближе. Он чувствовал странное тепло, разливающееся в груди, хотя мороз щипал лицо. Ему хотелось коснуться её руки, но он лишь сжал кулак.