К вечеру четвёртого дня отряд вышел к краю логова. Бандиты не ждали нападения с тыла, и потому их главный шатёр остался незащищённым. Сюань с Юань Ху проникли внутрь.

Сначала всё шло тихо: две фигуры скользнули в тень шатра, и через несколько мгновений оттуда донеслись лишь глухие удары да короткий хрип. Когда караульные оказались связаны, Сюань свистнул — и лес ожил. Отряд ворвался в лагерь с трёх сторон, и бандиты, только начавшие разводить костры, не успели взяться за оружие. Кто-то побежал к лошадям, но Юань Ху уже перерезал подпруги. Крики, звон стали, топот ног по мёрзлой земле — всё смешалось в короткой сумятице.

Сюань бил коротко и точно, не тратя лишних движений. Бандиты, застигнутые врасплох, ломали строй и отступали в темноту, но там их встречали меткие стрелки. Через сорок минут над логовом повисла тишина, прерываемая лишь треском догорающих дров и тяжёлым дыханием уцелевших.

Обратно в академию они возвращались без флагов и похвал. Зато разрешено было разводить костры. Юань Ху очень кстати сумел подстрелить зайца, и потому никто не приметил странный запах палёной шерсти, шедший от огня, в котором догорала связанная полоса, похожая на шарф.

По возвращении, на рассвете, на пороге своего кабинета директор вручил каждому по короткому клинку, взятому с боя.

— Это не награда, — сказал он, — это память о том, что вы не искали лёгкого пути. Вы…

Он не договорил.

С веранды женского корпуса раздался безумный крик.

Крик раздался в четверть шестого утра, когда двор ещё был пуст, а кухонные только разводили огонь. Кричала дежурная по женскому корпусу Лао Вэй — женщина пугливая, из тех, кому, конечно же, не следовало поручать ночные обходы. Она выбежала на веранду в одной рубахе, простоволосая, и визжала, как скрип несмазанного колеса.

Первым на веранду ринулся конюх. Потом дежурный наставник. Потом народ повалил со всех сторон — из казарм, из столовой, с плаца, из мастерских.

Подошёл и директор с Юань Ху и Сюанем.

Первое, что они увидели, — была Янь Юймин. Она лежала во дворе под окном их комнаты. Второй этаж, невысоко. Кто-то сказал: «Могла бы выжить». Кто-то сказал: «Не с такой высоты, если вниз головой». Она лежала на спине. Ветер выл по двору, метя поземкой. Двор молчал.

Второе, что они увидели, — Янь Юйлань. Она висела на поперечной балке своей комнаты, за распахнутым окном — на вязаной полоске. Той самой, длинной, узкой, которой никто не находил применения. Полоса была продета через балку и завязана на узел, который вяжут не для петли, а для того, чтобы держало.

Госпожа Лао Вэй тряслась всем телом. Дежурным наставником ей было велено ничего не трогать до прихода начальства — и она не трогала, потому что в этих стенах приказы привыкли выполнять.

К часу змеи двор засыпало до щиколотки. Тела перенесли в холодную пристройку при женском корпусе — не в покойницкую, покойницкой в академии не было, а в бывший чулан для белья, где не топили. Обеих положили рядом, под двумя стёгаными одеялами, и приставили двух дежурных, потому что так полагалось. Госпожа Вэй распорядилась завесить окна, на двор никого не пускать лишних, тела не обмывать до прихода родни. Она знала, что родня придёт.

Наконец прибежал Янь Цзюньмин. Ему было чуть за сорок. Лицо узкое, гладкое, чиновничье; бородка подстрижена ровно; шапка академического покроя — такая же, какую носят наставники первой и второй ступени. Янь Цзюньмин зашел в чулан, постоял и вышел. И вот тогда он закричал.

Кричал не словами. Крик шёл у него из груди короткими, рвущимися толчками, как хрип, — так кричат люди, которые всю жизнь молчали и не умеют кричать. Он опустился на колени прямо в снег, у приступка, схватился обеими руками за перила и качался. Он качался, шапка сползла, и снег набился ему в бороду, и он всё качался, будто хотел вытрясти из себя то, что сейчас видел.

Голос его срывался, слова падали в снег и тонули в вое ветра. Янь Цзюньтао и Янь Цзюньлун, братья погибших, появившись, ни у кого не спрашивали разрешения. Они прошли прямо к чулану, оба, и Янь Цзюньлун вошёл первым. Через четыре вздоха из чулана раздался такой рёв, что на женской половине завыли в голос, а на конюшне споткнулись кони. Янь Цзюньтао вышел медленно, ровно, будто ничего не случилось, и остановился посреди двора, и долго смотрел на верхние окна женского корпуса. Он смотрел на них так, что в окнах стали открываться створки и тут же захлопываться, потому что от такого взгляда хотелось спрятаться.

Янь Цзюньлун вышел за ним.

— Кто?! — закричал он на весь двор. — Кто это сделал? Кто их видел последним?! Кто с ними говорил?! Кто им писал?!

Никто не отвечал. Янь Цзюньлун сел в снег и заплакал, уже не крича, беззвучно, как плачут сильные, которым не положено плакать. Янь Цзюньтао всё стоял. Он смотрел на окна, потом на чулан, потом на наставницу Лао Вэй. И, наконец, заговорил — впервые за всё это время.

— Как это случилось? — прошипел он.

Ему никто не ответил.

Потом на двор вышли женщины и попросили позволения обмыть покойных. Директор, помолчав, разрешил. Отворили дверь, принесли воды и чистые холсты. И в тот час, пока тела обмывали, из чулана раздался женский крик — не похоронный, не причитающий, а такой, каким кричат, когда увидят не то, что ожидали. Одна из тёток выбежала во двор, мокрая до локтей, побежала не к повозкам, а к директору.

— Посмотрите! — кричала она. — Посмотрите у неё на шее! Пальцы! — кричала тётка. — Пальцы! Кто-то держал её за шею! Это не она сама!

И вот тогда по двору пошёл ещё не слух, а полуслух, а полушёпот, который в этих стенах куда опасней любого приказа: её держали за шею, её держали за шею, её держали за шею.

Последним на двор пришёл Янь Цзюньфэн. Он был декан — третий человек в академии после директора и главного оружейного. Он был дедом погибших. Он вошёл медленно, сильно прихрамывая на левую ногу — старая рана Санчжоусского похода, о которой в академии знали все, — и с каждым его шагом двор замолкал. Он прошёл мимо тёток, что плакали у крыльца, не повернув головы. Прошёл мимо сына Янь Цзюньмина, сидевшего в снегу, не сказал ни слова. Прошёл мимо собственного внука Янь Цзюньтао, и дошёл до чулана. Полог был откинут. Он остановился. Постоял так, у входа, долго. Дольше, чем вся академия могла вытерпеть.

Потом он вышел и повернулся и директору. Он не кричал. Он говорил тихо — так тихо, что двор, чтобы слышать, перестал дышать.

— Я ваш подчинённый по академии. На шее моей внучки остались следы пальцев, — сказал Янь Цзюньфэн тихо. — И я спрашиваю, не как декан, а как дед: где следователь? Где протокол? Где список тех, кто говорил с моими внучками в последний месяц? Или вы хотите, чтобы я сам его составил?

Директор смотрел на снег, который уже начал заметать следы крови. Ветер рвал полы его ватного халата, но он не замечал. Кто-то схватил его за плечо, требуя объяснений, — он стряхнул руку, как сухую ветку.

— В академии нет следователей, но можно вызвать людей из Ханьлинь. Разрешаю это сделать. Что до списка… Подготовьте его и опросите учеников, — ответил директор.

— Хорошо, — сказал Янь Цзюньфэн. Он сделал паузу. — А сегодня до вечера я запрещаю обмывать младшую. Старшую тоже. Тела — оставить, как есть. И ещё: все, кто был в женском корпусе в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое, к вечеру — в канцелярию. Все, кто там спал, кто там дежурил, кто туда ходил, кто туда не ходил, — всех. Где доктор Хун? С этого часа здесь ведётся следствие. Я сам об этом позабочусь.

Директор молча кивнул.

Через час, в комнате, где лежали тела, лекарь Хун приподнял воротник Юйлань и отогнул вниз. Да, на шее, под самой челюстью, лежали по обе стороны узкие красновато-синие полосы — четыре, по два с каждой стороны. Следы пальцев. Человеческих пальцев, тонких, не мужских. Полоса от вязаной верёвки шла ниже и была ровной; следы от пальцев — косыми, вдавленными глубже, чем верёвка.