Сюаню хотелось сказать, что он и не хочет привыкать: чужие взгляды — как ушат холодной воды, от которой хочется отпрянуть. Но Юань Ху смотрел на него с таким спокойным пониманием, что слова застряли в горле.

В дверях показался преподаватель, и аудитория мгновенно затихла. Юань Ху последний раз бросил взгляд на Сюаня — кроткий, тёплый, — и отвернулся к доске, будто ничего не было. Но Сюань вдруг поймал себя на том, что его собственное дыхание стало ровнее, а спина перестала казаться мишенью.

На уроке стратегии наставник Ван Бовэнь, сухой старик с белыми усами, молча оглядел новичков и указал на карту у стены. Сюань узнал знакомые очертания горных перевалов — он проходил их пешком, а не по чертежам. Когда старик спросил, кто может назвать самый короткий путь к северной крепости Иньмин в одиннадцатую луну, Сюань ответил, что этого пути нет. Зимой перевал закрыт. Двинешься — потеряешь людей и провиант.

Ван Бовэнь медленно повернулся к Сюаню, и его лицо дрогнуло — уголок седого уса приподнялся, словно усмешкой. Он не сказал ни слова, лишь махнул рукой, приглашая юношу к карте. Сюань подошёл, провёл пальцем по излому хребта, где на бумаге значилась тропа, а в памяти был осыпающийся склон и ледяной ветер, сбивающий с ног. Он объяснил, что, хоть год на год не приходится, в одиннадцатую луну перевал завален снегом, а обход через ущелье Семи Ветров добавляет три дня пути и забирает половину вьючного обоза. Старик кивнул — коротко, как удар кнутом, — и отвернулся к остальным, жестом показывая: слушайте.

Ученики зашумели, кто-то предложил нанять местных проводников, другой — взять больше лошадей. Но Сюань покачал головой, глядя на карту: в прифронтовой полосе проводники ненадежны, но даже с надёжными проводниками зима не прощает ошибок. Он тихо добавил, что есть ещё одна дорога — по замёрзшему руслу реки, но она открывается лишь при морозе ниже двадцати, иначе лёд не выдержит саней с припасами. Короткий путь — тот, по которому вернёшься, а не тот, что начерчен. С этим никто не спорил.

В зале повисла тишина, аристократы посмотрели на него с уважением, и Сюань заметил, что теперь его немногословие воспринимается как благородная сдержанность.

На трёх отделениях военной академии училось около девяноста молодых людей. Из них сорок — сыновья военных, остальные — из обедневших семей приграничных родов: те, кому вместо наследства досталась только выучка. В женской же группе, которая готовила секретарей и чиновниц для двора императрицы было семь девиц по списку. Ещё двух сестёр Янь приписали туда «по высочайшему соизволению».

Все они — дочери и племянницы высших сановников и прославленных воинов, были предметом мечтаний юношей. Их учили письму, счёту, языкам, учили ставить печать на указе и понимать, что означают две паузы в записке. Их учили молчать и взглядом понимать несказанное.

Девиц нельзя было ни тронуть, ни окликнуть, ни подойти ближе трёх шагов никому, кроме родственников. Нельзя было заговорить первым, дарить подарки без разрешения наставника, а любая записка, переданная через служанку, могла стать поводом для взыскания. И всё равно — тридцать два окна во всех трёх мужских корпусах выходили на их веранду. И все девяносто юношей знали их. Каждый день, на занятиях и в столовой, они украдкой ловили девичьи взгляды, изучали привычки, запоминали, кто из девушек улыбчивее, а кто держится надменно.

Общение между отделениями было скудным: лишь общие лекции по истории. Но именно там завязывались те немногие разговоры, что потом пересказывались в казармах как величайшие события. Юноши запоминали каждое слово, каждая случайная улыбка становилась темой для обсуждения на целую неделю.

Девушки были не просто украшением академии. Их строгость и образованность заставляли молодых людей держать себя в руках, учили уважению и сдержанности. Впрочем, никто из юношей не признался бы вслух, что именно из-за них он старается быть лучше.

Однако теперь, после общего собрания в Зале Ясной Добродетели, что-то незаметно изменилось. Уходя из зала, девушки не переглядывались и не перешёптывались, как обычно, не обсуждали речи деканов и директора. И нетрудно было понять, почему. Двое красавцев первого года обучения с отделения военного дела, Бай Линь Цзы и Юань Ху Сянь, тихо просидевшие на своих местах в третьем ряду, были замечены каждой. Однако ни одна не хотела начинать разговор, предоставляя это право другим.

В итоге первой заговорила Ли Цзиньлань. Её, дочь высокого сановника из податного ведомства, с детства готовили к высокому браку. Она была остроумной, всегда готовой подшутить над неуклюжим юнцом, умела говорить так, что фраза сперва звенела, а потом резала.

— Так это и есть твой несостоявшийся жених, Сюй? — насмешливо спросила она свою подругу Сюй Мэй, от которой слышала об итогах семейного турнира.

Сюй, красавица с тихим голосом и спокойным нравом, умела складывать накладные быстрее, чем учителя, и уже дважды поправляла их в расчётах. Она, дочь генерала Сюй Цао, была завидной невестой для любого студента. Сейчас она лишь молча взглянула на подругу и ничего не ответила. Отец распорядился отложить заключение помолвки с Бай Цзинем, но велел своим людям наблюдать за Бай Линем, в котором Чан-шао увидел гения. Гения меча, да. Но не такого красавца, каким он предстал перед ними сегодня. На турнире он был запылен и постоянно спотыкался, но как она могла не разглядеть в юноше такой красоты? — спрашивала она себя.

Ли Цзиньлань, однако, явно ждала ответа, и Сюй Мэй пришлось улыбнуться и проговорить.

— Ты придаёшь слишком большое значение пустякам, Цзиньлань.

Дочь богатого торговца чаем Цзы Юй в академию взяли не по праву и не по таланту, а за деньги: отец заплатил за место, как платят за хорошего коня. Она это знала и злилась — на отца, на себя, на тех, кто смотрел на неё свысока.

Сейчас она повернулась к Сюй Мэй.

— Когда это тебя сосватали с этим красавцем?

— Никто нас не сватал, просто у семьи Сюй есть брачный сговор с семьёй Бай, — коротко ответила Мэй, стараясь резким тоном пресечь разговор.

В группе девушек одиночкой была Го Сюэ Лин из северной военной семьи. Её отец был ветераном без левой руки, а с ней, с широкими плечами и руками, которые держали лук лучше, чем кисть, наставники не знали, что и делать: для секретарской работы она была слишком пряма, для мужского отделения — слишком женщина.

Она помогла Сюй Мэй завершить разговор.

— Хватит мужчин обсуждать. Чья очередь сегодня дежурить?

Юй Цин, Чжао Хуэй и Чунь Хуа постоянно держались вместе. Юй Цин была всеобщей любимицей: не потому, что красивее прочих, а потому, что в ней не было ни одной задней мысли — редчайшее явление в стенах академии. Мэй Хуэй, некрасивая той некрасивостью, которую забывают, едва она заговаривала, была, однако, молчалива и без повода не говорила. А Чунь Хуа, дочь землевладельца из-под Вэйнани, которая училась ровно, спала крепко и писала без завитушек, в академии просто не замечали.

Девицы сказали, что дежурят сегодня они, и ушли в столовую.

Сестры Янь, дочери старшего преподавателя, а теперь внучки самого декана, занимали привилегированное положение в академии. Однако Янь Юймин, высокую, с тяжеловатой челюстью деда и усталыми глазами матери, никто не называл красавицей. Умницей — тоже: училась она ровно, без блеска, с той старательностью, которая выдаёт не способности, а страх порицания. Янь Юйлань, младшая, была чуть полновата, нетороплива и внимательна, но это в академии ценили больше, чем бойкость.

Сестры, однако, ничего не добавили к разговору и ни о чем не спросили Сюй Мэй. Впрочем, оставшись вдвоем, они заговорили о новых красавцах-студентах, но искренности в разговоре не чувствовалось

Янь Юймин первая нарушила молчание, сказав, что Бай Линь, должно быть, из хорошей семьи, раз носит такие дорогие заколки. Юйлань не возразила, только медленно поправила воротник и заметила, что у Юань Ху взгляд слишком тяжёлый для его возраста.