Сюань не обернулся.
Девушек было совсем немного, не больше десятка, но все они, привыкшие к жёсткой дисциплине, вдруг поймали себя на том, что поправляют форму, нервно смеются над пустяками, спорят из-за чепухи. Одна из них, твёрдая и собранная, вдруг вспыхнула и бросила резкость в сторону подруги: «Ты пялишься, будто он — императорский нефрит!» Подруга не ответила — она и правда не могла отвести взгляд.
Мужчины реагировали иначе. У кого-то поднималась глухая, злая гордость: «Да кто он такой?». У других просыпалась зависть, острая и липкая.
Тут на возвышение поднялись руководители трёх отделений. Первый, седобородый человек с живыми, умными глазами, декан Го Цзюань, руководил отделением снабжения армий. Го говорил негромко, но каждое слово ложилось в тишине зала тяжело и определённо. Речь шла о снабжении, о том, что запасов не хватает, что дороги размыты, а подводы идут медленно. Он не жаловался, а просто перечислял цифры и факты, и от этого его слова звучали как приговор.
Второй декан, сухой и тощий, как тростник, лет пятидесяти, Сюй Миндэ, занимался подготовкой военных педагогов. Он заговорил о наставниках, о том, что молодых не хватает, что старые выбились из сил, и выражал надежду, что им на смену придут достойные.
Третий оказался совсем стариком. Услышав его имя, Сюань побледнел. Что? Янь Цзюньфэн?.. Человек, предавший его? Сюань стиснул зубы. Он и не знал, что Янь тоже здесь, но вот он стоял перед ним, облачённый в мантию декана. Поднялся Янь медленно, опираясь на край стола. Голова чуть качалась, руки дрожали, но взгляд оставался твёрдым. Он заговорил о том, что солдатам нужны не только оружие, но и тёплая одежда, обувь, письма из дома. Он попросил, чтобы каждый командир помнил: за каждым числом в сводке стоит живой человек. Его взгляд был устремлён куда-то в пустоту, на дальние горы за окном.
В памяти Сюаня его друг Янь Цзюньфэн остался сорокалетним здоровяком, но сейчас это был человек-руина… Кожа обтягивала кости, щёки впали, волосы поседели клочьями, и даже дыхание казалось прерывистым, словно каждое слово стоило ему неимоверных трудов.
Сюань попытался найти хоть что-то знакомое в этих чертах, но время будто стёрло всё, что делало его собой. Руки, раньше крепкие и уверенные, дрожали, как сухие ветви. Сюань вспомнил их совместные планы, споры за столом, смех в долгих походах. А теперь перед ним стоял какой-то чужой человек, и Сюань чувствовал, как холод сжимает грудь от осознания, что ничего уже не вернуть.
— Почему ты не сказал, что он — декан нашего отделения? — шёпотом спросил он у Юань Ху.
— Ты что, глухой? Директор же сказал, что он только что назначен, — Юань Ху пожал плечами.
— Он постарел, как я погляжу…
— Я сказал бы, что никто не молодеет, но это неверно, — пробурчал лис, — по-крайней мере, в отношении тебя.
— И тебя тоже…
— Ты заметил свою невесту? — еле слышно спросил Юань Ху.
— Что? — Сюань испуганно вздрогнул. Неужели Чжан Ляньцин тоже здесь?
— Я про Сюй Мэй, она тут, и глаз с тебя не сводит, — прошептал Юань Ху.
Сюань облегчённо выдохнул. Ох, и шуточки у этого Лисяры…
Новый взгляд на постаревшего и одряхлевшего Янь Цзюньфэна вызвал в нём поток совсем иных мыслей. Ему, Сюаню, предстояло уничтожить всю семью Янь, чтобы дать покой душам своих предков. Любым образом убить этого хлипкого старика и свою бывшую возлюбленную, которая тоже, возможно, выглядит ничуть не лучше…
Ему почему-то стало противно.
Между тем собрание завершилось, студенты расходились по аудиториям на первую лекцию. Сюань молча шел с Юань Ху через зал славы и думал, что убивать этого дряхлого старика — всё равно, что раздавить жабу.
— Юань Ху, а тебе не показалось, что добивать его… как-то глупо? Он и так уже почти мёртв.
Юань Ху не ответил, но ткнул пальцем в стену. Там, в центре зала славы, красовался портрет с надписью «Герой Санчжоусского похода». Сюань вздрогнул. С портрета улыбался молодой Янь Цзюньфэн, в золотых доспехах, с сияющим лицом.
— Во время экзамена я проходил здесь. Портрета не было. Но едва он был назначен, распорядился повесить.
Сюань снова помрачнел. Героем Санчжоусского похода раньше звали его, Сюаня Шангуаня… Он сжал кулаки, глядя на улыбающееся лицо с портрета. Золото доспехов тускло мерцало в утреннем свете, но для него это было оскорблением, выставленным на всеобщее обозрение. Он вспомнил, как сам стоял в этих доспехах, как его имя высекали на камне…
— Повесить свой портрет там, где должен быть твой, — тихо произнёс Юань Ху, — это не слабость, это наглость. Старики слабы телом, но это не делает их менее опасными и менее мерзкими, — заключил Юань Ху.
Сюань усмехнулся, чувствуя, как прежняя решимость возвращается. Убить дряхлого старика было бы милосердием, но он заставит Янь Цзюньфэна смотреть, как имя его рода стирают, как стирали имя самого Сюаня. И тогда месть станет полной. Однако…
Он снова заколебался.
— Но его дети, сын, внуки, внучки… Они могут быть порядочными людьми…
Юань Ху криво улыбнулся.
— Ты наивен. Может ли подлец и предатель воспитать достойное потомство? Ведь предатель не учит детей словам — он учит их молчать, когда нужно сказать правду. Подлец не передаёт потомству свои поступки, он передаёт им страх перед их последствиями. Ребёнок растёт, наблюдая, как отец оправдывает себя, и перенимает не логику чести, а привычку искать виноватых вокруг. Так формируется лжец, который знает, как выглядеть честным, но не знает, как им быть.
— Однако бывает и иное. Дети не выбирают свою кровь.
— Да, иногда дети видят изнанку родительской лжи так ясно, что становятся не продолжением, а отрицанием отцов. Но и это не гарантия достоинства — их мораль строится не на убеждении, а на отталкивании, — хмыкнул Лис. — Достоинство — не навык, а ежедневный выбор. Подлецы лишают детей самого главного — примера ежедневного выбора правды, когда это невыгодно. Сын предателя запоминает не слова, а сам принцип: и даже в детской игре он уже не спрашивает «как правильно?», а «как выкрутиться?». Так в нём умирает естественная потребность в честности. Дочь подлеца замечает, как отец улыбается врагам, и понимает, что искренность — слабость, которую нужно прятать. Она теряет способность верить себе и другим, что для достойной жизни губительнее любых пороков. В итоге воспитание предателя рождает актёра, играющего благородство. Он не становится злодеем, но и не становится собой. А без подлинности нет ни чести, ни достоинства…
Юань Ху говорил медленно, точно размышляя.
— Они не виноваты в том, что родились от него, — сказал Сюань, голос его звучал глухо.
— Но и ты не виноват, что он отнял у тебя всё.
— Каждый, кто держит в руках оружие, становится мишенью. И если внук возьмёт меч деда, он падёт вместе с ним. Если нет — пусть уходят. Я не убийца детей, я мститель за поругание.
— Пойдем, Бай Линь, нам пора на занятия.
Юань Ху только чуть улыбнулся, указывая рукой на аудиторию, где проходили занятия по стратегии и тактике боя. Аудитория только наполнялась, педагог ещё не пришёл. Сюань заметил, что на них то и дело оглядываются, некоторые просто пожирают их исподлобья завистливыми взглядами, кое-кто и вовсе смотрел так, словно хотел убить. При этом Сюаня, не привыкшего к вниманию, такие взгляды нервировали, а Юань Ху под ними нежился, точно кот на солнышке: он привык к своей красоте и казалось, просто не замечал её.
— Не бойся, — Юань Ху вдруг наклонился к его уху, голос был тихим, но в нём звучала лёгкая усмешка. — Они завидуют не тебе, а тому, что ты сидишь рядом со мной.
Сюань вздрогнул и хотел было отодвинуться, но Юань Ху уже выпрямился, лениво откинувшись на спинку стула. Его взгляд скользнул по аудитории так небрежно, словно он стряхивал пыль с рукава, и несколько самых наглых зевак тут же опустили глаза.
— Ты привыкнешь, — тихо продолжил он, поворачиваясь к Сюаню. — Люди всегда смотрят на то, чего у них нет. Я давно перестал это замечать, а ты пока не умеешь.
