Повисла пауза. Юймин снова уставилась в тетрадь, но строчки расплывались. Ей вспомнилось, как Бай Линь небрежно поправил ремень, и одна прядь упала ему на лоб. Она заставила себя думать о иероглифах, но вместо них возникло лицо Юань Ху, когда он смотрел на доску — не на лектора, а чуть выше, в пустоту.

Юйлань знала, что сестра сейчас думает о том же, но промолчала: в комнате пахло сушёными травами и пылью старых конспектов, и от этого запаха клонило в сон. В комнате стало тихо, но тишина была не пустой — в ней шуршали страницы, скрипел стул.

Разговор угас сам собой, как гаснет свеча, когда фитиль выгорел до конца. Обе остались при своих мыслях: только у одной они были острыми, как осколок, у другой — вязкими, как смола. И ни одна не решилась произнести их вслух. Когда за окном вдруг каркнул ворон, сестры вздрогнули и переглянулись. Юймин встала и сказала, что пойдёт в библиотеку. Юйлань не предложила пойти с ней, и это было правильно — им нужно было побыть порознь, чтобы не разучиться молчать

Ши Чжун широко распахнул окно, и сразу заметил на веранде Сюй Мэй. Он поторопился спуститься и приблизился к девушке. Они виделись часто, но начальство закрывало на это глаза: Мэй и Чжун были двоюродными братом и сестрой. Сейчас они встретились впервые с турнира в доме Бай.

— Сестрица Мэй, ты видела этого Бай Линя? — Ши не любил ходить вокруг да около.

— Видела, — ответила Мэй и ничего не добавила.

— На турнире он был потный и грязный, как чёрт, трижды падал в пыль, но убей меня, если он был таким красавцем… Это точно он?

Мысли самой Мэй были схожи, но она возразила брату.

— Конечно, он. Просто привёл себя в порядок и оделся поприличней.

— Да? Ну, ладно, а то я подумал невесть что… Странный он.

— Странный? — переспросила Сюй Мэй, глядя на брата с лёгкой усмешкой. — Ты сам не лучше выглядел, когда вернулся с турнира: весь в синяках, рубашка порвана…

Брат сделал вид, что не расслышал.

— А второго, этого желтоглазого Юаня, ты знаешь?

— Нет, — покачала головой Мэй, — первый раз его вижу.

— Тоже странный какой-то…

Мэй тихо вздохнула.

— Брат, ты слишком подозрителен.

Ши наконец оттолкнулся от перил, направляясь обратно к корпусу.

— Ладно, сестрица, но, если этот желтоглазый подойдёт к тебе ближе, чем на десять шагов, я сам с ним поговорю. По-своему, без слов, — и Шу Чжун направился в конюшню.

Мэй лишь улыбнулась, глядя ему вслед: спорить не имело смысла.

В одиночестве Мэй пробыла не более минуты. Подошёл её родной брат Сюй Дао, учившийся здесь уже два года.

— Вчера отец прислал Сюй Чана, тот сказал, ему велено наблюдать за этим Бай Линем. Значит, он не отказался от идеи брака с родом Бай?

— Трудно сказать. Чан-шао считает его гением меча. Но так ли это? — пожала плечами Мэй.

— Насчёт меча не знаю, но сегодня он блеснул на уроке стратегии, на занятиях по верховой езде был лучшим, а на истории войн процитировал Лу Мэня, да ещё на тибетском. Не совсем понятно, что такой человек здесь делает…

— А что Юань Ху Синь?

— Тоже прекрасно держится в седле, а на истории войн выяснилось, что он знает не только тибетский, но и согдийский. Я-то поначалу отнёсся к этим красавцам с подозрением, думал, светские бездельники, но оказалось, оба чертовски толковы.

Сюй Мэй снова улыбнулась.

— А если этот Бай и вправду окажется гением меча, что сделает отец?

— Попытается затянуть его в наш род, а приманкой выставит тебя, — уверенно бросил Сюй Дао.

Сюй Мэй рассмеялась. Слова брата были дерзкими, но она не почувствовала обиды, ибо не видела ничего дурного в браке с красавцем, умницей и гением меча.

На следующее утро, которое выдалось на редкость теплым и солнечным, Сюань проснулся на рассвете. Юань Ху ещё спал. Он вообще, как заметил Сюань, был немного сибаритом: любил вкусно поесть и утром поваляться в постели.

Сюаню же спалось плохо и ему снились очень странные сны. Иногда он видел свою прошлую жизнь генерала армии, боевые походы, он снова слышал грохот барабанов и свист стрел, чувствовал запах сырой земли. Просыпался в холодном поту. В комнате было тихо. Сюань смотрел на свои руки — тонкие, без мозолей, совсем не те, что во сне держали меч. Он пытался вспомнить лица своих солдат, но они расплывались, как отражение в мутной воде.

Сюань возвращался в постель, закрывал глаза и приказывал себе не думать. И тогда он видел неизвестные ему улицы и закоулки какого-то небольшого южного городка, где он никогда не был…Мощеные камнем дорожки блестели от недавнего дождя, а в воздухе висел запах мокрой пыли и цветущих апельсиновых деревьев. Он блуждал между беленых домов с черепичными крышами, заглядывал в темные дворики, где на веревках сохло белье, и слышал смех детей, которых не видел.

В этих снах он чувствовал себя чужим, но при этом странно спокойным, будто знал этот город всю жизнь. Он подходил к старому источнику на площади, где вода падала на позеленевший камень, и понимал, что здесь он ждет кого-то. Кого — он не знал, но сердце билось ровно, как будто встреча была назначена давно и не могла не случиться. Однако каждый раз, когда он хотел повернуть за угол, где начиналась узкая улочка, сон обрывался.

Просыпаясь, Сюань лежал неподвижно, глядя в потолок, и пытался вспомнить лица прохожих. Но они тоже оставались размытыми, как акварель на мокрой бумаге. Он вставал, пил холодную воду, но странный осадок не проходил. Ему казалось, что этот город существует где-то на самом деле, просто он еще не нашел к нему дорогу.

А порой приходили сны и вовсе дикие: архитектура согдийских городов, какой-то жрец в лиловой мантии произносил слова на языке, который Сюаню не был знаком, но смысл которых он почему-то понимал. Жрец указывал на звезду, горевшую над плоскими крышами, и Сюань чувствовал, как от этого жеста внутри него поднимается древняя, чужая тревога. Просыпаясь, он долго лежал неподвижно, стараясь удержать в памяти обрывки видений. Ладони помнили холод каменных перил, которых он никогда не касался. Он не верил в знамения, но эти сны повторялись с упорством, пугающим своей последовательностью.

Как-то ночью он записал на клочке бумаги одно из слов жреца — «Тарим» и «Тагин». Наутро спросил Юань Ху, не знает ли он, что это такое? Тот удивленно ответил, что Тарим — это название забытого ныне караванного пути и города в Лулане, в Согдиане. Сюань долго смотрел на иероглиф, чувствуя, как холодок ползет по спине.

— А Тагин?

— Это просто… согдийское имя…

Сюань задумался, но ничего не ответил. Лис тоже настороженно смотрел на него, но не стал продолжать разговор.

…Вчерашний день, долгий и муторный, утомил Сюаня. При этом, как ему показалось, он прошел впустую: они ни на шаг не приблизились к цели. Разве он здесь, чтобы блистать стратегическими познаниями, умением держаться в седле да знанием тибетского? Он и сам не заметил, как выразил возмущение вслух и разбудил Юань Ху.

Тот лениво зевнул и потянулся.

— Перестань ворчать. Всё идёт прекрасно. Кстати, первое занятие сегодня — приемы боя на мечах. Погода хорошая, поэтому я тоже выйду на ристалище. Разрешаю тебе показать всё, на что ты способен. Кстати, хоть ты и гений меча, я уверен, тебе меня не одолеть.

Сюань усмехнулся.

— На слабо берёшь?

— И не думал даже. Но кое-кто, я думаю, будет внимательно наблюдать за нами.

— Янь? — сразу насторожился, забыв все свои недоумения, Сюань.

— Нет, не так быстро. До верхов слухи ещё не дошли. Но вчера ты показал, что ты — не пустой невежа. Теперь надо показать, что ты можешь за себя постоять. Первое — подогрело интерес к нам, второе — заставит слишком завистливых и дерзких держаться на расстоянии. Любопытство и страх…

Грянул колокол. Во дворе через четверть часа началась перекличка мужских отделений: девяносто имён, отдающихся эхом от стен. После завтрака младшее отделение начали гонять по плацу — бег, копьё, сшибки на деревянных конях. Ратный наставник Хэ Узян прогремел: