У колодца Сюаня ждала Сюй Мэй. Она пришла одна, с ведром, и это было допустимо: колодец — общее место, ведро — общий повод. Она поставила его на сруб и сказала без вступления:

— Мне не нравится, как всё складывается, Бай.

— Что именно?

Сюань смотрел на неё спокойно. Лицо у него было красивым настолько, что больно смотреть, — и в этом лице не двигался ни один мускул.

— Ничего, — сказала она. — Просто, как только ты появился, в академии изменилось больше, чем за весь прошлый семестр. Но ты и твой дружок — единственные, кому от этого ни холодно, ни жарко.

Она подняла ведро и пошла. Не оглянулась. Это было не кокетство и не угроза — это было заключение, вынесенное заранее.

Вечером Сюань сказал лису:

— Сюй Мэй что-то подозревает. Что с ней делать?

— Ничего, — лис пожал плечами. — Она не опасна, даже если поймёт что-то. Её высмеют. Дочь богатого снабженца, которая пересчитала накладные и раскрыла заговор. Кто ей поверит?

— А если поверят?

— Тогда, — Лис посмотрел на него с искрами в глазах, — женишься на ней.

Сюань выругался себе под нос.

— Тебе не хочется женщину? — удивился Юань Ху.

Как ни странно, он был прав. Душа шестидесятилетнего в теле шестнадцатилетнего не пробуждала, а мертвила тело, он чувствовал порывы ветра, игру света, аромат цветка, замечал и женскую красоту, но не мог принять их в себя, сделать своими ощущениями. Желание — это же не просто голод плоти, а способность верить, что завтрашний день принесёт что-то новое.

Сюань помнил тепло женщины, но душа уже отвыкла от него, как отвыкают от языка, на котором говорил в детстве. Сюань коснулся своего запястья — пульс был ровным, как ход маятника. Кровь текла ровно, как вода в старом канале, и не знала приливов. Он видел, как сокурсники смотрят на девчонок, как сжимают кулаки от ревности, но в нём это вызывало лишь тихое удивление, словно он наблюдал за муравьями, таскающими хвоинки.

И он понял: у этой юности нет ни будущего, ни прошлого, только бесконечное настоящее, которое ничего не требует. И, может быть, именно в этой пустоте он наконец-то был свободен — от желаний, страхов и даже от самого себя?

Юань Ху не поверил.

— Не хочешь? — переспросил он. — Совсем?

Лис сел на койке. Он смотрел на Сюаня так, как смотрят на человека, который сказал, что не дышит.

— Тебе шестнадцать лет, — сказал он наконец. — Ты — красивее всех, кто ходил по земле со времён Лао Цзы и Конфуция. Ты каждый день видишь, как от тебя теряют голову девицы. И ты говоришь, что не хочешь никого?

— Никого.

Лис молчал. Он был куда старше, чем выглядел; помнил времена, когда ему самому в человеческом теле было тесно, как в чужой рубахе, но он помнил: тело — это голод. Тело хочет есть, пить, спать, дышать, касаться, обнимать женщину, быть…

Сюань вздохнул.

— В той жизни, — сказал он, — у меня были женщины, победы, слава, ночи без сна. У меня было тело. — Он помолчал. — А потом я открыл глаза — и мне шестнадцать. И тело это — не моё. Оно молодое, здоровое, оно, наверное, чего-то хочет. Но я в нём — как гость. Гость не хочет хозяйской еды. Он хочет домой.

— А куда домой? — тихо спросил лис.

— Никуда. Дома нет. — Сюань пожал плечами. — Поэтому я здесь.

Лис встал, прошёлся по комнате.

— Ты понимаешь, что ты только что сказал? — спросил он. — Это жутко, но… тогда ты непобедим. — Он усмехнулся. — Полная власть над собой, независимость своих чувств от действий и слов окружающих неизбежно наполняют человека силой и сознанием своего превосходства. Не обижаться, когда тебя обижают, не испытывать унижения, когда тебя стремятся унизить — невозможно, если ты воспринимаешь другого как личность, если его мнение тебе не безразлично. Следовательно, воспитание в себе полного безразличия к людям есть воспитание предельной независимости от них, граничащей с презрением.

Такое безразличие превращается в особую форму свободы, которая не нуждается в признании. Человек, достигший её, перестаёт искать подтверждения своей значимости во внешнем мире, потому что его ценность больше не измеряется чужими оценками. Каждое действие и каждая мысль рождаются из внутреннего закона, а не из реакции на других.

Однако полное равнодушие к людям приводит к утрате интереса к ним: властолюбие теряет смысл, если подчиняемые не вызывают ни уважения, ни даже простого любопытства. Такой человек может обнаружить, что его сила не находит применения, и стремление к абсолютной власти над собой приводит к отказу от борьбы за власть над другими. Человек либо уходит в созерцание, либо начинает искать противников, достойных его силы, но таких в мире ничтожеств не существует. И тогда остаётся тихое удаление, которое не является поражением, а становится естественным завершением пути, где ничто не имеет значения… Ты не хочешь уйти от мира?

— Не морочь мне голову, — ответил Сюань, утомленный лисьей болтовней. — Когда мы займёмся сестрами Янь?

— Они обе влюблены в тебя до безумия. Пора делать первый шаг, — сказал лис.

За окном с крыши падал снег — первые хлопья в этом году.

Чжао Вэньчжэн наконец предложил им испытание: неделю тренировок в составе отряда, который отправлялся на подавление бандитского логова в восточных предгорьях. Условие было одно — они идут как добровольцы, без права на отступление. Юань Ху, взглянув на Сюаня, кивнул первым. Учебные поединки не дают настоящего опыта, и директор хотел проверить их готовность идти на рискованные дела.

На следующий день им выдали старое, но исправное снаряжение. Чжао Вэньчжэн лично проверил каждый ремень и заточку клинков. Он объяснил, что в реальном бою важна не красота удара, а скорость решения и верность товарищу. Напоследок сказал, что вернёт их в академию только после того, как они проведут три ночи в лагере — чтобы научиться слышать лес, а не собственные мысли.

Сюань усмехнулся про себя, но промолчал, принимая правила.

Первые два дня пути прошли в молчании. Отряд двигался по лесной тропе, не разжигая костров даже на привалах. Сюаню не надо было привыкать к тишине: он давно умел различать шаги зверя по хрусту веток, а Юань Ху легко замечал следы, оставленные разведчиками бандитов.

Но как прекрасен был осенний лес в первом инее! Листва ещё держалась на ветвях, но уже тронутая белым налётом, дрожала при каждом порыве ветра, осыпая серебряную пыль на тропу. Воздух стал звонким и прозрачным, а запах прелой земли смешивался с холодной свежестью утра. Сюань ловил взглядом, как лучи солнца пробивались сквозь поредевшие кроны, зажигая на паутине ледяные искры. Юань Ху шел впереди, не сбавляя шага, и лишь изредка касался пальцами коры деревьев, будто читая их немую летопись.

Изредка они обменивались тихими фразами.

— Ты уверен, что всё получится? Мне кажется, не подействует.

— Подействует. Убить — это ремесло, Сюань. А погубить — искусство. И первое правило искусства: никогда не делай того, что может сделать сам человек. Ты только дай ему повод. Повод я дал…

На третий день лес изменился. Иней сменился плотным снегом, который падал тихо, без ветра, укрывая землю ровным одеялом. Тропа исчезла, и отряду пришлось идти по целине, проваливаясь в сугробы до колен. Деревья стояли голые и чёрные, их ветви гнулись под тяжестью белых шапок. Тишина стала глубже: шаги тонули в снегу, а каждый звук — треск ветки или стук капли с сосульки — казался громким и неестественным.

В этом белом мире даже дыхание превращалось в пар, исчезающий без следа. Лес будто замер, ожидая чего-то, и отряд шёл вперёд, чувствуя, что за их спинами снег заметает все следы, стирая память о пути.

К третьей ночи, когда они устроились в ложбине, наткнулись на первый дозорный пост. Чжао Вэньчжэн не дал команды — он лишь смотрел, как Юань Ху жестом остановил Бай Линя, указав на капкан из проволоки.

Они двое сняли пост без единого звука, и директор кивнул, позволив себе тень улыбки. Остаток пути они шли впереди, проверяя каждый куст и каждую расщелину.